О безблагодатном раскольничьем обновленческом «соборе»

Приложения к главе “Второй обновленческий Собор”

I. Список членов Священного Синода, избранного III Поместным Собором

1. Митрополит Вениамин Ленинградский.

2. Митрополит Пимен Украинский.

3. Митрополит Тихон Воронежский.

4. Митрополит Евдоким Одесский.

5. Митрополит Алексий Казанский.

6. Митрополит Корнилий Уральский.

7. Митрополит Серафим Московский.

8. Митрополит Виталий Тульский.

9. Митрополит Алексий Крымский.

10. Митрополит Владимир Белорусский.

11. Митрополит Александр Введенский.

12. Митрополит Петр Сибирский.

13. Митрополит Николай Ташкентский.

14. Митрополит Петр Закавказский.

15. Митрополит Василий Дальневосточный.

16. Архиепископ Герасим Владимирский.

17. Архиепископ Анатолий Астраханский.

18. Архиепископ Михаил Рязанский.

19. Архиепископ Михаил Кубано-Черноморский.

20. Архиепископ Иоанн Сталинградский.

21. Архиепископ Константин Курский.

22. Архиепископ Георгий (Председатель Учебного Комитета).

23. Один епископ по избранию Украинского Синода.

24. Протопресвитер П.Н.Красотин.

25. Протоиерей Н.Попов.

26. Протоиерей Н.Платонов.

27. Протоиерей А.Боярский.

28. Протоиерей П.Раевский.

29. Протоиерей Т.Попов.

30. Протоиерей Д.Адамов.

31. Протоиерей М.Князевский.

32. Протоиерей Н.Розанов.

33. Протоиерей А.Эндека.

Миряне:

34. А.И.Покровский.

35. Б.В.Титлинов.

36. С.М.Зарин.

Список членов Президиума Св. Синода, избранных общим собранием Св. Синода 10 ноября 1925 года

Председатель – митрополит Вениамин Ленинградский. Почетные члены:

Архимандрит Василий Димопуло и архимандрит Павел (представители Константинопольского и Александрийского патриархов). Члены:

1. Митрополит Серафим, зав. административным отделом (с иностранным подотделом).

2. Митрополит Александр (Введенский), зав. просветительным от делом (с подотделом учебным, издательским и миссионерским).

3. Протоиерей Красотин, заведующий хозяйственным отделом.

4. Проф. С.М.Зарин, секретарь Синода и зав. юридическим отделом.

II. Документы, принятые Собором, которые канонически не имеют ни какой силы:

Постановление Собора

1. Св. Собор подтверждает необходимость устранения в 1922 году бывшего патриарха Тихона от управления Церковью для церковного блага и считает образованное тогда высшее церковное управление закономерным, созванный им Собор 1923 года каноническим и законным, преемственно связанным с первым Поместным Собором 1917 года, установившим, что высшее управление Русской Церковью принадлежит регулярно созываемому Поместному Собору.

2. Признавая соответствующими церковному моменту постановления Собора 1923 года и данное им направление церковных дел, Св. Собор признает отвечающим церковной пользе упразднение церковных группировок, произведенное августовским съездом 1923 года и одобряет переименование Высшего Церковного Совета в Св. Синод и признает целесообразной Деятельность Св.Синода, направленную к церковному укреплению.

3. Св. Собор считает необходимым установить, что Православная Церковь, возглавляемая Св. Синодом, решительно отгораживается от таких без ответственных групп и деятелей, как прот. Красницкий, давно отошедший от основного церковного русла, или епископ Антонин, столь же давно не имеющий отношения к Св. Синоду, и не отвечает ни за какие их выступления и: действия, иногда даже бесславящие достоинство церковного сана.

4. Св. Собор одобряет ту осмотрительность, с какой Св. Синод имя церковной экономии, проводил в жизнь постановления Собора 1923 года не механически, а считаясь с условиями церковной действительности

5. По условиям церковной деятельности, ввиду медленного восприятия верующей массой древнецерковного института брачного епископата наряду с безбрачным и древнецерковного же снисхождения к человеческой немощи в форме дозволения второго брака – клирикам, Св. Собор считая безбрачный и брачный епископат равноценными, в целях подготовки церковно-народного сознания к восприятию нового порядка, признает за благо поставлять брачных епископов и разрешать второй брак с особой осмотрительностью, с согласия местной паствы и во уважение достоинств кандидатов епископата или особых обстоятельств вдовых священнослужителей.

6. Считая Поместный Собор, согласно церковным канонам, полномочным для разрешения таких церковно-практических вопросов, как брачное состояние клира, ибо каноническая практика в этом отношении была в древней церкви разнообразна и брачный епископат известен со времен апостольских, и второбрачие духовенства допускалось в церкви во времена Вселенских Соборов, Св. Собор в то же время считает долгом представить постановление Соборов 1923 и 1925 годов по этому предмету на благорассуждение предстоящего Вселенского Собора и выражает готовность подчиниться решению сего Собора, поскольку оно будет обязательным для всех Православных Церквей.

7. Считая, вместе со Вторым Поместным Собором, более целесообразным применение в практике Православной Русской Церкви нового стиля, но в то же время принимая во внимание бытовые условия русской жизни, при коих немедленный переход на новый стиль вызывает часто неблагоприятные осложнения, III Поместный Собор благословляет применение той или другой практики, нового или старого стиля, по местным условиям, полагая, что авторитет предстоящего Вселенского Собора разрешит окончательно этот вопрос и установит единообразное церковное времяисчисление во всех Православных Церквах”.

(Там же, №6, с.18.)

“О высшем церковном управлении” (доклад митрополита Серафима) нецелесообразность патриаршества».

“Положение о высшем управлении Православной Церкви в пределах СССР”

Общие положения:

1. Высшая власть – законодательная, административная и судебная в Православной Церкви в СССР принадлежит Поместному Собору, созываемому, по возможности, ежегодно, но не менее одного раза в три года, в составе епископов, клириков и мирян.

2. Св. Собор избирает из своей среды свой исполнительный орган, который ведает всеми делами Православной Церкви на территории СССР в междусоборный период. Этот исполнительный орган носит название Св Синода Православной Церкви, находящейся в пределах (на территории) СССР.

Положение о митрополитанских округах православной церкви на территории СССР

Постановление III Всероссийского Поместного Собора в октябре 1925 года по докладу об автокефалии Украинской Православной Церкви.

III Всероссийский Поместный Священный Собор, заслушав “Деяния II Всеукраинского Поместного Св. Собора 12 мая 1925 года”, провозглашающие автокефалию Украинской Православной Церкви, с братской любовью приемлет и благословляет сей акт своей родной сестры – Украинской Православной Церкви. Со своей стороны, III Всероссийский Собор также осуждает то насилие, которое было допущено в 1685 году, и присягу киевского митрополита Гедеона, князя Святополк-Четвертинского, вменяет, яко не бывшую. III Всероссийский Поместный Священный Собор выражает глубокую уверенность в том, что связанные свободною, братской любовью в Союзе мира две родные сестры – Российская и Украинская Православные Церкви сохранят на вечные времена в своих взаимоотношениях заветы Христовой любви, мира и правды”, (с. 21.)

Постановление Собора по докладу о Высшем Церковном Управлении

Заслушав доклад митрополита Серафима и суждения по нему:

1. Св. Собор подтверждает верность Русской Православной Церкви соборному началу, преемственность которого была восстановлена Собором 1917 года.

Священный Собор исповедует древнецерковное сознание, что соборность составляет основу церковного строя и связующее звено церковного единства, ибо лишь соборный разум Церкви является надежным хранителем церковных преданий и праведным судьей могущих возникнуть в Церкви пререканий и разногласий.

2. Считая соборное начало основой церковного строя и признавая “ответственным ему соборное построение всех органов Церковного Управления, – Св. Собор находит, что Высшее Церковное Управление Православной Церкви в пределах Советского Союза должно быть также покроено соборно, из уполномоченных представителей иерархии, клира и Мирян, осуществляющих волю Поместного Собора, их избравшего, до cледующего Собора, регулярно созываемого, согласно принятому Собором постановлению.

3. Так как история, каноны и многовековой опыт Православной Церкви свидетельствует, что патриарший институт не составляет необходимого учреждения в Церкви, а лишь временное явление, возникавшее и исчезавшее в силу временных исторических обстоятельств, у нас же патриаршество, восстановленное Собором 1917 года, по обстоятельствам нашей церковной жизни, оказалось не отвечающим условиям государственной жизни и чреватым опасностями для церковного мира, то Св. Собор подтверждает определение Собора 1923 года об отмене патриаршества и признает патриаршую форму управления не полезной для блага нашей Церкви.

4. Св. Собор одобряет представленный ему проект Положения о Высшем Церковном Управлении Православной Церкви в пределах Советского Союза и о митрополитанских округах и постановляет принять его и утвердить с принятыми поправками”.

Воззвание III Поместного Собора

Божией Милостью Священный Собор Православной Российской Церкви всем архипастырям, пастырям и мирянам православным.

Благодать вам и мир да умножатся.

Приидите, чада, послушайте Мене, страху Господню научу вас.

Великое нестроение переживает наша родная Православная Церковь. Освобожденная от уз государственной опеки декретом об отделении Церкви от государства, она еще до сих пор не может найти единого пути в устроении своей внутренней жизни. Сначала вовлекалась она призывами своего бывшего вождя патриарха и Собора 1917 года в пучину гражданской междоусобицы и кровью иной раз и неповинных сынов своих – малых сих, послушных голосу власти церковной, обагрила ризы свои…

Потом восстали в ней мужи дерзновения, поднявшие голос свой против “книжничества” на седалищах апостольских, против того епископата, который увлекал в бурю страстей человеческих Русскую Церковь.

В неразрывном единении с Церковью Восточной, через первых по чести Предстоятелей ее – патриархов Константинопольских Мелетия, Григория VI, Константина VII и Василия III, эти сыны Церкви – сейчас уже многомиллионная масса архипастырей, пастырей и верующих мирян – напрягали и напрягают все силы, чтобы соборным разумением найти путь жизни церковной в условиях нашего времени.

Твердо держат и исповедуют они веру православную на святых всех Вселенских и Поместных Соборах утверждают, сберегают они чин церковный – богослужебный, любовно приемлют предания святоотеческие, не порочат они канонов Церкви Святой. Не отступают они от духа жизни церковной. Непонятые еще, хулимые, часто лишенные куска хлеба злобной нетерпимостью человеческой, предо всем миром без суда церковного объявленные врагами Церкви Божией – “еретиками и раскольниками”, они сгорают на живом теле церковном, принося свои таланты, знания, силу и веру на дело строительства дела Церкви, “в обновлении духа”, на началах мира, любви и согласия всех.

Ибо в чем обвиняют нас? В самовольном захвате власти церковной? Но ее выпустил из рук покойный патриарх Тихон, отказавшись до Собора от управления церковью еще 5/18 мая 1922 года. Выпустил из рук заместитель патриарха митрополит Агафангел, не предусмотрев указать себе заместителя…

Помня Апостола, чтобы “все в церкви было благообразно”, те, кто имел “ревность Илиину”, взяли временно церковное управление в свои руки, с целью привести вновь к Собору Российскому (1923 года).

Строгое слово сказал Собор о том вдохновителе и руководителе жизни церковной, который сам потом признал, что всю силу своего патриаршего авторитета он употребил на то, чтобы втолкнуть народ церковный в водоворот политической бури.

Сказал – и призвал иных деятелей.

Эти вожди Церкви Христовой, не держась за власть в Церкви, но трепеща ответственности, возлагаемой ею, вновь собрали ныне Священный Собор, чтобы проверить и наперед определить пути делания своего – это не захват власти.

Всех звали на этот Собор – но не все пошли. Убоялись многие страха там, где “не было страха”. Испугались, не погрешат ли, приняв участие в Соборе церковном, испугались потому, что многие иерархи Божий во главе с тем, кто ныне именует себя заместителем патриарха, Крутицким митрополитом Петром, – выступили с обвинениями против епископов, жен имеющих, и против второбрачия клириков. Свидетельствует Священный Собор Православной Церкви Российской, что, согласно 12 правилу, св. Отец, в Трулле собравшихся, дозволено это “не ко отложению или превращению апостольского законоположения, но в попечении о лучшем, ради пользы церковной”.

Бесчестится ныне у нас святой брак церковный и для христианского сознания святости таинства брака, благочестно восприятие его и для носителей высшей благодати, для епископов Божиих. Но, видя смущение иных, Священный Собор впредь определяет поставлять во епископы лиц, жен имеющих или не имеющих, лишь по избранию будущей паствы их.

И второй брак клириков Церкви допущен по снисхождению к немощи человеческой, ибо “брак честен” – благословил его Бог, а по слову Апостола: “лучше есть ожениться, нежели разжигатися”, да умолкнут хуления на служителей Церкви, часто падавших под тяжестью возложенного на них бремени неудобоносимого. Священный Собор всем чадам Церкви Христовой напоминает слова св. Благовестника Павла: “Хочу, чтобы все были, как я”, – но “Друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов”.

Отказался митрополит Петр Крутицкий эти вопросы обсудить на Соборе, отверг все попытки в этом направлении Св. Синода и группы московских приходов, и есть ныне разделение, раскол в нашей Церкви на две крупные части. Совершенно в сторону отошли те, кто самолично ломает уставы, богослужение, учение Церкви, безумствуя в попытке своей, презрев многовековой соборный опыт Церкви, по своему измышлению “возродить” Церковь, и те, кто, увлекаясь революционной стихией нашего века, пытается влить в эту стихию несродный ей поток, несродной Благодати Христовой, и этим смешением создать какую-то “Живую Церковь” – предстоят две великие силы русской жизни церковной – друг перед другом, исполняя великим смущением верующих и вызывая “покивание главами” от сынов века сего… Стоят и недоумевают… Священный Собор видит упорство тех, кто стоит на верхах одной из групп. Другая зовет к единению, зовет к согласному обсуждению, к миру церковному, а руководители первой требуют покаяния, и сами не хотят сделать ни шагу к примирению всех. Бог им судья. Покаяние по обвинениям недоказанным или ложно предъявленным – было бы источником еще больших недоразумений, еще больших нестроений церковных. А объединение всех верующих около тех, кто и до сих пор не может разорвать с государственным и общественным прошлым, как документально выяснено на Соборе, подвергало бы Церковь новым скорбям и вновь было бы изменой делу Св. Православия, которое чуждо политике и устремляется ввысь.

Священный Собор никому не предъявляет никаких обвинений, – но, взирая на увлечение иных делами мирских управлений, просит и молит архипастырей и пастырей и мирян: не связывайте судьбу Церкви с тем, кого считают своею главою архиереи, бежавшие от народа своего в годину страданий за границу, чтобы готовить новые беды трудовому народу и заливать поля родины кровью детей ее. Отходите скорее от тех, кто заражен болезнью омирщения Церкви и хотел бы сделать ее одним из орудий, при помощи которых вернется “старая жизнь”.

Порывайте с теми, кто не останавливается ни перед клеветою, ни перед насилием, ни перед забвением соборного начала в жизни Церкви, ни перед разжиганием религиозной нетерпимости и фанатизма – лишь бы только удержаться у власти Церкви Русской для нецерковной работы.

Священный Собор Российской Православной Церкви и к ним непосредственно обращает свой голос.

“Приидите, чада, послушайте меня, страху Господню научу вас”. Имейте страх перед Богом: Его рука владеет народами. Его Святая воля утвердила Церковь на основании Апостола и пророков. Его Божественная Заповедь определила быть соборному началу в Церкви. Его завет: если с вашей стороны возможно – будьте в мире и любви со всеми. Его слова ко всем кичащимся и множеством народа и мощью средств, и внешнею славою и блеском: “И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься” (Лук. 10,15)-

И ты, удел Господень, Православный народ церковный, попомни страх Господень и бойся отступить не от людей, а от Бога, от заветов, от Воли Его…

Священный Собор Российской Православной Церкви верит, что близок день, когда уйдут с церковных кафедр люди, “неправо правящие Слово Истины”, и призывает к молитве всех, да даст Господь народу Своему и архипастырей и пастырей, могучих разумом, светящихся добродетелью, палящих словом, смиренных духом, подчиняющих себя соборной воле, забывших о борьбе мирской и любящих Христа всем сердцем и всей душой…

Собирайтесь воедино. Друг к другу близко. Один к другому любовнее. Все вместе в послушание Собору Русской Церкви и избранному им Священному Синоду, за Божию, за Православную Святую Веру, за Христа.

И Бог, Своею Благодатью, по молитвам всех угодников земли Российской и заступлением Пречистой Св. Девы Богородицы, “да укрепит нас всех во всяком деле блазе, творя в нас всех благоугодное пред Ним”. Ему же честь и слава во веки веков. Аминь.

Богоспасаемый град Москва. Октября 9 дня 1925 г.” (с.31–32).

“Послание III Поместного Собора всем автокефальным православным церквам.

Божиею милостью, Священный Собор Православной Российской Церкви, собравшись в Богоспасаемом граде Москве 1 октября 1925 года, с братской любовью, лобызает Боголюбезнейших предстоятелей Святых Божиих Автокефальных Церквей, содержащих в непорочности Святую Православную Веру. Верный Святой Вере Православной, утвержденной из семи Вселенских и девяти Поместных Соборов, переданной нам от Святых Отец и учителей Церкви, Священный Собор Церкви Российской, созидая Церковную жизнь в условиях действительной религиозной свободы, предоставленной народам в пределах СССР декретом Всесоюзного Правительства, поставил своей задачей организовать всю жизнь православно-верующих людей на началах исконного православия, чуждого “политиканству” и освящающего честную трудовую жизнь народа.

Священный Собор всемерно стремился к объединению всех сынов Церкви для осуществления этой задачи. Но с великой скорбью свидетельcтвуем, что это оказалось недостигнутым ввиду политических убеждений у тех, кто подмешивает дело Церкви мирскими устремлениями и, по данным, имеющимся в руках Собора, и ныне противостоит существующей власти.

В целях достижения поставленным задачам, Священный Собор в своей работе устремил внимание на выработку “церковных уставов” (соборного управления и местных органов церковного управления).

Ради этой же цели Священный Собор для нужд своей Поместной церкви признал равночестным безбрачный и брачный епископат, по выбору их будущею паствою, и второбрачие клириков, при согласии на то приходов, где они проходят свое служение.

Для той же цели Священный Собор дал свое благословение на продолжение и развитие религиозно-просветительной борьбы за веру. Сего же ради благословил Священный Синод автокефалию родной нам по духу Православной Украинской Церкви. Ныне, избрав Священный Синод Российской Православной Церкви, как постоянно действующий орган Высшей Церковной Власти по “Положению”, которое при сем братски прилагаем для сведения Вашей Святыни, Священный Собор сим извещает Вас о всем, бывшем у нас, и просит всех Боголюбивых архипастырей, пастырей и православных наших братий в общении любви и мира молитвами своими споспешествовать устроению и утверждению Святой Церкви нашей.

Христос посреди нас”, (с.34.)

Резолюция Собора

1. Поручить Президиуму Священного Синода, по получении окончательного извещения о сроке созыва Вселенского Собора, собрать общее собрание Священного Синода для избрания делегатов от РПЦ на Вселенский Собор.

2. Будущей делегации вменить в обязанность доложить Вселенскому Собору о современном положении Русской Церкви и тех обстоятельствах, которые вызвали некоторые изменения в нынешней практике Русской Церкви по сравнению с прежней, как то: по вопросам о брачном епископате и второбрачии духовенства.

3. Поручить означенной делегации представить Вселенскому Собору мнение русских богословов по тем вопросам, которые вызывают богословские разногласия.

#Очерки_по_истории_русской_церковной_смуты

Поместный Собор 1917-1918гг. о Епархиальном собрании

31. Высшим органом, при содействии которого архиерей управляет епархией, является Епархиальное Собрание.

32.Епархиальные Собрания бывают: а) Очередные, собирающиеся в определенное, наиболее удобное для каждой епархии по местным условиям, время, и б) Чрезвычайные, созываемый по мере надобности. Те и другие собрания созываются с таким расчетом, чтобы вопросы, подлежащее их рассмотрению, могли быть предварительно обсуждены на Окружных (благочиннических) Собраниях, по программе, утвержденной епархиальным архиереем. Правящему архиерею принадлежит право вносить на обсуждение как Очередного, так и Чрезвычайного Епархиального Собрания вопросы в спешном порядке. Никому другому, без согласия архиерея, это право не предоставляется.

Примечание. Епархиям, которые по своей обширности или по другим местным условиям не могут ежегодно собирать Епархиальные Собрания, предоставляется право самим устанавливать сроки созыва Епархиальные Собрания.

33. Епархиальные Собрания созываются плавящим архиереем: Очередные — в срок, указанный предшествовавшим Епархиальным Собранием, Чрезвычайные — по усмотрению правящего архиерея или на основании заявления не менее одной трети благочиннических округов епархии.

34. Епархиальные Собрания составляются из представителей клира и мирян в равном числе, избираемых на три года. Представители на Епархиальных Собраниях избираются Окружными Собраниями, состоящими из всех членов клира округа и такого же числа мирян, избираемых Приходскими Собраниями. В случае затруднительности такого способа избрания представителей на Епархиальном Собрании, Окружные Собрания посылают своих представителей на Уездные Собрания, которые и производят избрание депутатов на Епархиальное Собрание. Члены Епархиального Совета участвуют в Епархиальном Собрании наравне с другими его членами.

35. Членами Епархиального Собрания не могут быть лица: не исполнившие в течение года христианского долга исповеди и

св. Причастия и 2) опороченные по суду церковному. Прослуживший свой срок депутат может быть избираем вновь. Не менее половины клириков должны быть в пресвитерском сане.

36. В Епархиальное Собрание входят представители монашества и духовных учебных заведений. Число этих представителей устанавливается Епархиальным Советом. Епархиальным же Советом определяется представительство и от других епархиальных учреждений. Представители духовных учебных заведений участвуют в Собрании в числе не менее одного от каждого учебного заведения.

37. Епархиальное Собрание а) избирает членов Епархиального Совета, членов Епархиального Суда и других должностных лиц и кандидатов к ним тех епархиальных учреждений, в Уставах и Положениях коих не имеется на сей предмет особых указаний; б) составляет правила и инструкции в развитие и при­менение общих правил и постановлений Православной Российской Церкви; в) рассматривает жалобы на все подчиненные Собранию епархиальные учреждения; г) наблюдает за течением епархиальной жизни, и д) ревизует деятельность епархиальных учреждений.

38. В области удовлетворения духовно-религиозных потребностей православного населения епархии Епархиальное Собрание: а) заслушивает сообщения и предположения епархиального начальства о состоянии веры и благочестия в епархии и изыскивает меры к укреплению и распространению их; б) решает вопросы миссионерского характера (об открытии новых миссионерских пунктов, об устройстве миссионерских курсов, об организации кружков проповедников и т. п.); в) осуществляет правильную сеть учебных заведений — низших и средних, курсов— воскресных и вечерних, постоянных и периодических, библиотек, читален и других учреждений, имеющих своею задачей проведение христианских начал в жизнь и сознание народа; г) учреждает епархиальные, церковно-просветительские и благотворительно-воспитательные братства, советы, общества и комитеты, с содержанием из общеепархильных источников: д) открывает исторические, археологические, церковно-певческие и т. п., действующие в пределах епархии, общества, с содержанием из общеепархиальных источников.

Примечание. В епархиях с инородческим населением, где миссионерским делом заведуют Комитеты Православного Миссионерского Общества и особые начальники миссий, вопросы миссионерского характера разрешаются Епархиальным Собранием по предварительному сношению с местными миссионерскими организациями и в присутствии их представителей.

39. В области церковно- просветительской Епархиальное Собрание: а) имеет общее наблюдение за благосостоянием духовно-учебными и церковно- просветительными заведениями епархии как в учебно-воспитательном, так и в экономическом отношении; б) оказывает пособия на содержание зданий, личного состава администрации, преподавателей и других служащих в сих учреждениях, учащихся в оных, в особенности же сирот и бедных, без различия сословий; в) устанавливает плату за содержание своих учащихся; г) учреждает стипендии как в духовных учебных и церковно-просветительских заведениях епархии, так и в иных учебных заведениях, для приготовления удовлетворяющих потребностям епархии специалистов; д) ассигнует кредиты на содержание параллельных классов в епархиальных духовных учебных и церковно-просветительских заведениях; е) распределяет суммы из общеепархиальной казны на содержание упомянутых заведений, соответственно потребностям их и независимо от разделения епархии на училищные округа; ж) рассматривает и утверждает сметы упомянутых с сей статье заведений.

Примечание 1. В отношении духовных семинарий, мужских духовных училищ, епархиальных женских училищ, а равно существующих в епархиях женских училищ духовного ведомства, Епархиальное Собрание осуществляет право общего наблюдения за благосостоянием сих заведений в учебно-воспитательном отношении путем запроса администрации сих заведений и сообщения объяснений, признанных Собранием неудовлетворительными, высшему органу духовного учебного управления. Дальнейшее направление дела определяется указаниями высшей-церковной власти.

Примечание 2. Изменение сметных назначений властью Епархиального Собрания не распространяется на кредиты ассигнованные из общецерковных средств.

40. В области распоряжения Епархиальному Собранию принадлежит: а) общее заведование свечным заводом, эмеритальными и похоронными кассами и всеми взаимовспомогательными учреждениями, действующими в пределах епархии на основании уставов, составленных Епархиальным Собранием и утвержденных епархиальным архиереем или высшею церковной властью по принадлежности; б) устройство и заведование на том же основании епархиальными богадельнями, больницами, санаториями и другими подобными учреждениями; з) заведование на тех же основаниях с епархиальной типографией, епархиальным органом печати, епархиальным домом и другим имуществом, составляющим общее епархиальное достояние; г) разрешение вопросов о приобретении, отчуждении и использовании недвижимых имуществ, принадлежащих всем епархиальным учреждениям; д) заведывание Епархиальным По­печительством о бедных духовного звания и попечении о мате­риальном обеспечении заштатного духовенства, их вдов и сирот.

41. В области финансово-экономической Епархиальное Собрание:

а)   разрешает вопросы относительно изыскания источников общеепархиальных доходов, организации епархиальных доходных предприятий, самообложения общеепархиального и по приходам, установления и отмены всех прямых и косвенных налогов, кроме установленных высшею церковною властью, с церквей, мо­настырей и других епархиальных учреждений, причем раз­мер обложения с монастырей определяется на местах по предварительном выяснении вопроса в местных епархиальных монашеских собраниях и утверждается высшею церковною властью;

б)  рассматривает и утверждает общеепархиальную смету доходов и расходов и сметы отдельных епархиальных учреждений, содержимых на общеепархиальные средства; в) рассматривает сметы епархиальных учреждений, получающих из общеепархиальных средств пособие и разрешает ходатайства о таковых пособиях; г) разрешает все вообще экономические вопросы местного характера, связанные с отпуском общеепархиальных средств; д) изыскивает способы и средства к улучшению её материального положения и пос­ле служебного обеспечения лиц, служащих в епархиальных учре­ждениях.

Примечание. В епархиях, где созыв ежегодных Епархиальных Собраний представляется, по местным условиям, невозможным, право утверждения общеепархиальной сметы предоставляется Епархиальному Совету с доведением до сведения ближайшего Епархиального Собрания.

42. В области контроля Епархиальное Собрание рассматри­вает отчеты епархиальных учреждений, содержащихся или пользующихся пособиями из общеепархиальных средств, а также Попе­чительства о бедных духовного звания, и свидетельствуют состоящие в распоряжении этих учреждений денежные суммы и прочее имущество приобретенное на отпущенные Епархиальным Собранием средства.

43. Решение дел на Епархиальном Собрании производится простым большинством голосов, но разрешение вопросов о общеепархиальном обложении, о приобретении или отчуждении недвижимого имущества, а равно об израсходовании из общих епархиальных средств сумм свыше 15000 р. по каждой отдель­ной статье считается состоявшимся, если за такое разрешение высказалось не менее 2/3 членов Собрания.

44. В случае несогласия правящего архиерея с решением Епархиального Собрания, на котором он председательствовал, дело переносится на рассмотрение высшей церковной власти. Если же Собрание происходило под председательством другого лица и постановление этого Собрания встретило затем возражение со сто­роны правящего архиерея, то последний, указывая основания своего несогласия, передает дело на вторичное рассмотрение того же Собрания. Если согласие и на этот раз не будет достигнуто, дело пере­носится на рассмотрение высшей церковной власти. Неотложные распоряжения по спорному делу предоставляются власти архиерея.

45. Все расходы по созыву Епархиального Собрания покрыва­ются из местных средств на основании постановления Собрания, причем расходы по представительству на Епархиальном Собрании от различных учреждений относятся на счет последних.

Примечание. Представители духовных учебных заведений на время пребывания на Собрании получают содержание из общеепархиальных средств.

46. Председательствует на Епархиальном Собрании или епархиальный архиерей или уполномоченное им лицо в епископском сане. Епархиальное Собрание избирает из лиц пресвитерском сана Товарища Председателя, который и председательствует в отсутствие Председателя.

#Церковное_право

А.Левитин, В.Шавров: «Между молниями. 1924 год»

Оглушительный раскат грома, ослепительная вспышка молнии. Пауза. Только серые тучи нависли. Шум ливня. Хлюпанье под окнами. Это затишье, но тоскливое и мрачное затишье. Перед новым, еще более страшным ударом. Таким затишьем между молниями была эпоха нэпа. После тяжелых героических дней гражданской войны – плесень быта, мещанства, пошлость – пустота в сердцах.

Подернулась тиной

военная мешанина.

И сразу полезло из всех щелей Мурло

советского мещанина, –

восклицал В. Маяковский (стихотворение “О дряни”).

Революционные лозунги, еще недавно потрясавшие мир, становятся в это время составным компонентом мещанской фразеологии. Именно в это время антирелигиозная пропаганда приобретает тот жирный налет пошлости, который присущ ей и в наши дни.

Известная журналистка тех дней З.Рихтер очень тонко уловила эту новейшую фазу антирелигиозной “работы” в своей корреспонденции, присланной из подмосковной деревни.

“Канун Сретения. Ветвистые липы с лицемерной вдовьей скромностью прикрыли затейливым кружевом пылающий румянец заката. Белым голубем, срываясь с деревенской колокольни, плывет над снежными крышами благовест, – рисует она в начале статьи деревенский ландшафт. – А из “изобки” (избы-читальни) как буйный протест отжившим традициям, нарушая благочестивую тишину молитвенного часа, врывается гармонь. Перед освещенными окнами на снегу весело пляшут “карманьолу” световые зайчики. В избе темноликие “боги”, расставленные сообразно чину на полках, и не менее строгие, бородатые, с серебряной проседью, мужики и замужние бабы с младенцами на руках, снисходительно расправив жесткие морщины, смотрят, как по-новому веселится новая молодежь.

На лавках, вдоль стен, под вырезанными из газет и журналов фотографиями “Горок”, Ленина живого, улыбающегося, и в гробу, – сидят парни. Отдельно – девицы. Посреди избы, друг перед другом – красивая, молодая пара. В неуклюжих больших валенках, с непринужденной грацией, которая милее искусства босоножек, девушка то по-старинному плывет павой, глядя через плечо на парня, то по-новому, с комсомольской удалью выделывает мальчишечьи коленца.

Предложил мне Ванька брак, Отказала Ване я. Ванькин тятька есть кулак, – Не нашего звания.

– Ай да девки пошли, не нам чета! Смотри – вприсядку откалывает.

Лучше буду я с Петрухой Книжки разные читать, Чем с мамашенькой-дурехой в церкви свечки зажигать.

С печки свесила седые космы бабка. Смеется, показывая беззубые десны. “Мамашенька” не без гордости любуется “озорницей”.

– Ишь какая вылупилась. За косы бы тебя, девка! Девка запыхалась. Выходит парень, лихо тряхнул желтыми, как спелая рожь, кудрями.

Над овечкой поп кадил – Умерла овечка. Зря попу я заплатил, Зря поставил свечку.

Лихо перевернулся турманом, пошел вприсядку. Гармонист заиграл что-то донельзя забытое, знакомое, но удивительно чуждое настоящей обстановке.

Неужели салонный кабаретный фокстрот?” (Рихтер 3. Крестьянский быт. – Известия, 1924, 11 марта, No 59, с. 3.).

Пошлость антирелигиозных частушек в этом отрывке выступает тем более ярко, что он написан рукой благожелательного автора, который не только не осуждает антирелигиозную молодежь, но, наоборот, вместе со старой бабкой, любуется ею.

Не лучше обстояло дело и в городе. Особенно разухабистой пошлостью отличалась в это время группа антирелигиозных литературщиков, объединившихся в это время вокруг газетки “Безбожник у станка”. Руководящую роль среди них играли Лонгинов и Полидоров. Статейки, напечатанные в этом органе, пестрели обычно следующими выражениями: “Религия – это сволочь” и т.д. “Не надо скупиться в борьбе с религией на крепкие выражения”, – теоретизировал Полидоров. Этим статейкам соответствовали хулиганские карикатуры художника Моора. В общем, этот листок, как две капли воды, был похож на черносотенные газеты, предназначенные для народа и издававшиеся под редакцией известного в дореволюционной литературе доктора Дубровина. Главный орган антирелигиозников “Безбожник”, редактором которого был Ем.Ярославский, а заместителем редактора Мих. Горев (Галкин), подвергся со стороны Полидорова резким нападкам за свою “умеренность”. Ярославского и Горева Полидоров критиковал (между прочим, в своей статье, напечатанной в журнале “Спутник коммуниста”) “за сочувствие “Живой Церкви”.

“Церковь приспосабливается, и каждый коммунист, марксист-ленинец, а не анархист, обязан дать себе отчет, все ли равно ему, все ли равно трудящимся, как будут держать себя церковные организации по отношению к советскому государству, – оправдывался Е. Ярославский, – будут ли они вести ярую политическую борьбу, как вел ее Тихон и руководившаяся им православная церковь в первые годы революции, или эта церковная организация будет “лояльна” по отношению к Советской власти, не будет выступать враждебно против советского государства. Всякий согласится что это не все равно”.

(Ярославский Е. Марксизм и анархизм в антирелигиозной пропаганде. По поводу статьи т. Полидорова в No 2–3 “Спутника коммуниста”. – Большевик, 1924,15–16 июля, с. б2.)

Среди интеллигенции наблюдался разнобой: в это время еще не замерла богоискательская волна, поднявшаяся в предреволюционные годы.

Религиозные мотивы пронизывали поэзию Н.Клюева, Сергея Есенина и других (их почему-то совершенно необоснованно называли “кулацкими” поэтами). Религиозные мотивы не вполне были чужды также и сугубо пролетарским поэтам группы “Кузница”.

В этом отношении характерно, например, стихотворение А.Платонова “Субботник”, входящее в сборник “Голубая глубина” (Краснодар, 1922):

Волей рожденный чудесной Всечеловеческий труд… Люди под ношею крестной Счастье себе обретут. Братские мощные руки Кровью налиты одной… Наши грядущие внуки Будут семьею родной, Мы под железными стонами Счастье для мира творим. Мы трудовыми подъемами Землю сжигаем и сами горим.

Мысль о духовном очищении через страдание за правду воодушевляет многих пролетарских писателей, и в этом их не утерянная связь с христианством.

“Вы, рассуждая, не живете, – писал, обращаясь к своим эстетствующим критикам, тот же, тогда 23-летний, А.Платонов, – ничего не видите, даже Красоту, которая неразлучна и верна человеку, как сестра, как невеста.

… Мы растем из земли, из всех ее нечистот, и все, что есть на земле, есть и на нас.

Но не бойтесь, мы очистимся, мы ненавидим свое убожество, мы упорно идем из грязи. В этом наш смысл. Из нашего уродства вырастет душа мира.

Вы видите только наши заблуждения, а не можете понять, что не блуждаем мы, а ищем”.

(Платонов А. Избранные рассказы. Москва, 1958, с. 7.)

Троцкий писал в это время: “Было бы прекрасно, если бы нашелся ученый, способный охватить эти новые обобщения методологически и ввести их в контекст диалектически-материалистического воззрения на мир. Тем самым он дал бы взаимопроверку новых теорий и углубил бы диалектический метод. Но я очень опасаюсь, что эта работа – не в порядке газетных или журнальных статей, а в порядке научно-философской вехи, как “Происхождение видов” и “Капитал”, будет произведена не сегодня и не завтра”.

(Троцкий Л. Партийная политика и искусство. – Правда, 1923,16 сентября, No 209.)

“Средневековый человек находил полное удовлетворение в своих соборах и в своем театре, т.е. в христианском богослужении и мистериях. В чем найдет он удовлетворение сейчас?” – вопрошал прославленный советский дипломат Г.Н.Чичерин, занимавший тогда пост наркома иностранных дел. (Чичерин Г. Несколько поправок к последней статье. – Правда, 1923, 5 октября, No 245, с. 2.)

Впрочем, недостатка в попытках создать “новые мистерии” не было, начиная от первомайских карнавалов, кончая попытками Михаила Чехова создать религиозный театр, к чему он близко подошел в своем исполнении роли Гамлета, трагедия которого, в трактовке Чехова, должна была символизировать состояние души, оторвавшейся от тела.

Нетрудно себе представить, какая невероятная путаница создавалась от всего этого в голове среднего интеллигента, который жил в это время в каком-то угаре. Большинство интеллигентов находило выход в эклектике – в искусственном соединении религии с атеистической “наукой”.

Об этой противоестественной мешанине хорошо говорит знаменитый марксистский теоретик Любовь Исааковна Аксельрод (Ортодокс).

“Современная защита религии ведется поэтому почти что исключительно на субъективной почве, – отмечает она в своей статье “Карл Маркс и религия”. – Пусть, – говорит религиозный субъективист наших дней, – религия будет созданием творческой фантазии. Допустим, что Божество, – действительно, лишь гипотеза, и, допуская это, религия все-таки сохраняет всю свою силу, все свои права и все свое прежнее значение. Если созданная своеобразным творческим духом коллективного человечества, небесная, прекрасная и совершенная страна приносит мне наивысшее блаженство, если мое представление о ней придает истинный смысл моему сущесвованию, если я, благодаря этому моему религиозному сознанию, поднимаюсь все выше и выше над текучей, изменчивой, убегающей от меня жизнью, так отчего же, спрашивается, я должна отказаться от такой спасительной силы? И какое мне дело до критического отношения положительного знания к религии? Наука – мощный культурный факт борьбе за земное существование. Этого никто в наше время оспаривать не может и не должен. Но пусть наука займет подобающее место внешнего культурного исторического двигателя, а в сфере моей духовной, интимной, сокровенной жизни ее немой, холодный и равнодушный разум совершенно бессилен.

Людям недисциплинированной мысли, чуждым умственной привычке разбираться до корней вопроса, представляются подобные соображения не только убедительными, но и чрезвычайно оригинальными. В действительности же это в логическом смысле более чем шаткая, а с религиозной точки зрения кощунственная аргументация… Что бы там ни говорили философствующие теологи, а истинно верующему Бог вовсе не представляется отвлеченным Духом, а скорее в виде опытного, бравого капитана управляющего нашим кораблем, плывущим по бурному океану жизни́ Древние пророки верили и видели желаемое будущее, когда сойдет на землю Иегова, уничтожит врагов Израиля и восстановит мир, справедливость и торжество избранного Им народа. И настоящим христианином может быть признан лишь тот, кто проникнут глубокой несокрушимой верой в Царство Божие, в существование милосердного Творца – Хозяина Вселенной и Сына Его – Спасителя, пришедшего на землю не от мира сего.

“Господь – наша несокрушимая крепость!” – повторял Лютер в опасные и тревожные минуты мятежного периода своей жизни.

И в этих немногих словах реформатор с точностью указал на психологический источник его религиозной энергии. Бог, как объективная реальность и надежный покровитель, а не гипотеза Божества, построенная на субъективной потребности, составляет психологическую основу религиозных переживаний”.

(Аксельрод-Ортодокс Л. Против идеализма. – Москва, 1924, с. 10.)

+++

– Господь – наша несокрушимая крепость! – повторяли миллионы простых русских людей в эти опасные и тревожные минуты, когда Родина переживала переломную эпоху своей истории.

Между тем церковная жизнь шла своим чередом. Непрерывно, начиная с осени 1923 года, делались попытки примирить тихоновцев с обновленцами.

Во всех этих попытках чувствовалась направляющая твердая рука, рука Е.А.Тучкова, мечтавшего об объединении Русской Церкви под руководством послушного правительству церковного руководства.

Под магическим воздействием “обер-прокурора” претерпела знаменательные изменения позиция А.И.Введенского. После своего возвращения в Москву в августе 1923 года А.И.Введенский занял крайне агрессивную позицию по отношению к патриарху.

“Наш корреспондент беседовал в Москве с архиепископом Крутицким, упраявляющим Московской епархией Александром (Введенским), – ра-ким,У»Р читателей “Красная газета”.

– Кто идет за Тихоном?– За Тихоном церковь не идет. Около него группируются торговцы с Сухарева рынка, бывшие торговцы и крупные царские чиновники, меньшевики (?) и прочие контрреволюционеры. Высший Церковный Совет располагает рядом фактов, с несомненностью доказывающих реакционный, более того – контрреволюционный характер поддерживающих Тихона групп.

– Каково положение Обновления?

– Вполне твердое. Если нужна статистика, то из 50 000 православных приходов за Тихоном идет не более 1000. Таким образом, Тихон создал некую новую секту – снаружи она в “красных ризах” (Тихон распорядился молиться за Советскую власть), внутри – душа, исполненная ненависти ко всему новому. Все честное, вдумчивое отвернулось от Тихона. Ведь был Собор. Он осудил Тихона, но судил и Обновление. Явочный характер ВЦУ, о чем теперь кричит Тихон, был определенно отмечен мной лично в моей руководящей речи на Соборе.

Собор опрашивал деятелей Обновления, создал новое, вполне каноническое церковное управление, никакие бунты тоскующих о былой власти Белавиных и Иларионов положения в церкви не изменят. Нужно определенно различать нэпманов, продажных попов (вчера – обновленцы, сегодня тихоновцы), увы, такие нашлись и в Петрограде, и подлинную церковь.

Должен отметить, между прочим, что никакого Синода у Тихона нет, нет и никакого Собора. Он, как находящийся под судом, никакой организации созывать и не имеет права. Ваши петроградские толки обо всем этом лишены какой бы то ни было почвы.

– Ваше личное положение?

– Оно нисколько не соответствует тому, что обо мне говорят в Петрограде. Никто меня не увольнял. По-прежнему я ношу титул Крутицкого, являюсь старшим заместителем председателя Высшего Церковного Совета. Никто меня не арестовывал, никаких покушений на меня не было. Я привык к сплетням вокруг своего имени и считаю ниже своего достоинства на них реагировать. Но такие выступления, как ложь на меня лжеепископа Белкова (обвинение в двоеженстве), заставили меня принять определенные меры для защиты от инсинуаций моего имени, на что имеет право каждый гражданин республики. Надеюсь, что это отобьет охоту уподобляться названному господину среди многих, забывающих об Уголовном кодексе РСФСР. Я много работаю, пишу книгу об основах религии, получаю профессуру в Москве но, конечно, не сниму рясу), читаю лекции в Москве и по провинции, собираюсь скоро в Петроград к своим многочисленным друзьям”. (Красная газета, 1923, 1 августа, No 181, с. 2.)

Прошло два месяца, и Введенский резко меняет тон. Потеря обновленцаами почти всех храмов, полный провал в провинции, непрестанный нажим Тучкова сделали свое дело. Синод выступает с предложением нового Собора. В печати появляется следующее, инспирированное А. И Введенским, сообщение:

“Ближайшая сессия Всероссийского Поместного Собора созыв Синодом в конце ноября сего года. Главная задача Собора – разрешить окончательно спор между тихоновцами и обновленцами и положить конец[ ]расколу в церкви. Весьма вероятно, что вопрос о Тихоне, ввиду его раскаяния, будет пересмотрен и вновь поставлен на обсуждение. [

]Мнение архиепископа Введенского.

Архиепископ Введенский – член Синода и комиссии по выработ порядка соборной сессии – сообщил нашему сотруднику свое мнение пересмотре дела бывшего патриарха.

– Я считаю, что в результате длительных споров между тихоновцами и церковью выяснилось, что в основном, в существенных вопросах, между обоими течениями разногласий нет. Основные вопросы христианства и поа-вославия одинаково трактуются как Синодом, так и приверженцами Тихона. Позиция тихоновцев по отношению к гражданской власти в настоящее время вполне лояльна, и Декрет об отделении церкви от государства ими принят. Даже пресловутый новый стиль уже не составляет камня преткновения на пути к прекращению раскола, пагубно отражающегося на жизни церкви в целом.

Думается, что вопросы административного управления и другие безусловно второстепенные разногласия могут быть разрешены к обоюдному удовлетворению и что при искреннем желании со стороны тихоновцев прекратить губительные для церкви раздоры новый Собор сможет, наконец, внести столь необходимое спокойствие и ясность в церковную жизнь и восстановить ее нормальное течение. Декрет об отделении церкви от государства дал церкви свободу и возможность самостоятельного, чисто религиозного развития, без всякого загромождения его политическими страстями и без угнетения государством, как это было на протяжении всей русской истории до 1918 года. Теперь эта возможность дана, и церковь должна ее использовать”. (Красная газета, 1923, 31 октября, No 260, с. 3.)

Как выше указывалось, уже в ноябре стало ясно, что переговоры зашли в тупик. Патриарх и его окружение отклонили синодальный проект о восстановлении патриарха в сане, уходе его на покой и созыве нового Собора. Однако в 1924 году была сделана новая попытка примирить патриарха с обновленцами – попытка, на этот раз чуть не увенчавшаяся успехом. Это был сногсшибательный конкордат между патриархом Тихоном и (даже страшно вымолвить) Красницким.

“Это был один из самых счастливых дней моей жизни, когда я самолично сорвал с дверей кабинета надпись “Зам. председателя Священного Синода, протопресвитер В. Д. Красницкий” и прибил гвоздиками новое объявление: “Зам. председателя Священного Синода архиепископ А.И.Введенский”, – вспоминал через двадцать лет с блаженной улыбкой Александр Иванович.

Этот “счастливый момент” произошел в августе 1923 года – в сентябре Владимир Дмитриевич официально объявил о своем разрыве с Синодом, а в январе он вынужден был оставить Казанский собор и, казалось, вернулся в первоначальное положение – стал вновь обыкновенным приходским священником. В быстро меняющейся ситуации, в вихре событий, было Красницкого, и вчерашний “живоцерковный диктатор” был уже почти забыт, как вдруг в конце мая вся русская церковь ахнула от [уже] ления: 24 мая 1924 г. в “Известиях” появилось следующее сообщение:

“В связи с происходящими изменениями в церковных делах протопресвитер В. Красницкий заявил следующее:

– Сведения (какие сведения – никто ничего не знал) о том, что ятоиарх Тихон вошел в общение со мной и с некоторыми другими членами революционной группы духовенства и мирян “Живая Церковь”, совершенно справедливы. Группа “Живая Церковь” два года тому назад выступила против церковной контрреволюции и доказала возможность мирных и доброжелательных взаимоотношений между православной церковью и Советской властью при сохранении неизменности как догматов православной веры, так и декрета об отделении церкви от государства.

По этому пути пошла сначала передовая часть церковного общества, которая на Всероссийском Поместном Соборе 1923 года одобрила деятельность нашей группы и от имени Церкви заявила об отмене прежних анафематствований Собора 1917–18 гг. и о желании Церкви жить в мире с Советской властью. На этот же путь стал и патриарх Тихон, признав неправильной свою борьбу с социалистической революцией. Приступив в настоящее время к организации церковного управления при себе до созыва очередного Поместного Собора, патриарх Тихон счел необходимым пригласить к участию в нем членов нашей группы “Живая Церковь”, которой предложил половину мест в этом управлении и во всех епархиальных советах на территории всего СССР, если таковые будут разрешены властью, параллельно с уже существующими такими же советами.

В настоящее время при патриархе Тихоне уже организован Высший Церковный Совет, в который вместе со мной вступили члены Центрального комитета нашей группы, в количестве 6 человек.

На вопрос – какие цели намечают патриарх Тихон и В. Д. Красницкий на ближайшее время, Красницкий отвечал: Мы ведем решительную борьбу с церковной контрреволюцией, раздирающей церковное единство ради своих, чисто политических целей. первую очередь намечается послание патриарха и Высшего Церковного правления о созыве очередного Поместного Собора с определенным признанием справедливости социалистической революции и решительным осуждением ее врагов как внутренних, так и внешних.

Дальше мы потребуем строгого церковного суда над заграничными церковными контрреволюционерами и отлучения их от церкви. Затем необходим пересмотр состава епископата и удаление из его рядов контрреволю ционно настроенных элементов, а также смены приходских советов называемых “двадцаток”, с той же целью.

Вообще мы будем проводить как политическую, так и церковно-каноническую программу группы “Живая Церковь”, установленную нашими двумя съездами”. (Известия ВЦИК, 1924, 24 мая, No 117.)

Читая этот документ, способный сбить с толку кого угодно, сейчас через 37 лет, чувствуешь некоторое головокружение. Что же должны были чувствовать современники, на глазах у которых всего несколько месяцев назад Красницкий с яростью людоеда требовал смерти патриарха и сажал в тюрьмы всех, кто осмеливался поминать имя патриарха, и давал на процессе митрополита Вениамина показания, явившиеся главной причиной смертной казни главных подсудимых?

Представьте себе Римского папу, который назначил бы кардиналом Емельяна Ярославского – эффект будет примерно тот же.

Однако история – эта “глупая сказка, рассказанная пьяным человеком” (как говорил Шекспир), – знает еще и не такие нелепости.

Следует прежде всего понять, что именно кроется за этой “декларацией Красницкого”.

А декларация Красницкого (или, как он говорил, “майское соглашение”) была лишь результатом сложной, многомесячной политической игры.

Е.А.Тучков с огромным недовольством воспринял отказ архиереев, окружавших патриарха, принять соглашение с Синодом. В ноябре Тучков вызвал к себе лично патриарха, до этого все переговоры велись Иларионом. Легко себе представить, с какими чувствами вновь переступил патриарх порог зловещего здания на Лубянке. Тучков был строг и решителен. В скупых и резких выражениях он предъявил ультиматум: патриарх должен немедленно принять Евдокима и выработать совместно с ним декларацию о примирении. Отказ патриарха от примирения будет рассматриваться как контрреволюционный выпад, и патриарх будет арестован вновь. Этому разговору предшествовал целый день томительного ожидания в приемной Тучкова, куда патриарха ввели под конвоем.

Однако патриарх Тихон неожиданно заговорил еще более резким тоном: категорически отверг требование Тучкова и заявил, что никто в мире не навяжет ему таких действий, которые отвергает его совесть. Видимо, в этот момент проявилась та природная вспыльчивость, которая порой делала неузнаваемым этого, обычно тихого и кроткого, человека. Вообще в это время патриарх Тихон часто говорил, что он никогда бы не стал выходить из заключения, если бы он знал, что обновленчество сделало столь малые успехи, и что теперь (когда он спокоен за судьбы Церкви) он с удовольствием пойдет в тюрьму.

Изумленный Тучков быстро сменил тон – стал осведомляться о здоровье патриарха, шутить и вежливо с ним простился.

Через несколько дней после этого был арестован архиепископ Иларион (Троицкий) – главный советник патриарха, наиболее популярный в Моске святитель, на которого Тучков возлагал, видимо, главную ответственность за срыв соглашения с обновленцами.

Осенью 1923 года закончилась навсегда деятельность этого талантливого широко образованного и деятельного архипастыря. В течение многих месяцев архиепископ Иларион сидел в тюрьме. Молва сохранила рассказ о м (об этом говорили сокамерники архиепископа), как Тучков однажды приехал в камеру, чтобы предложить свободу ценой “добрых услуг”. “Я хотя и архипастырь, но вспыльчивый человек. Очень прошу вас уйти. Я могу потерять власть над собой”, – ответил владыка.

В 1924 году он был сослан в Архангельск на 3 года. В 1926 году, по возвращении в Москву, тотчас был вновь арестован и сослан в Соловки на 3 года. В 1928 году “старое начинается вновь” – архиепископ в день возвращения в Москву вновь арестован и заточен в страшную Ярославскую каторжную тюрьму – “Коровники” (изолятор для уголовных преступников с особо строгим режимом).

В марте 1929 г. он умер в ленинградской тюрьме “Кресты” в тюремной больнице. Власти отдали тело умершего архипастыря, и он был торжественно, по архиерейскому чину, погребен митрополитом Ленинградским Серафимом и епископами Николаем, Феодосием и Сергием в Новодевичьем монастыре.

Несмотря на сравнительно малый срок своего святительства, владыка остался в памяти верующих людей со стойким эпитетом – “светильник Церкви”.

После исчезновения Илариона главную роль в окружении патриарха стали играть два епископа – Серафим Александров, архиепископ Тверской и Кашинский, и Петр Полянский, архиепископ Крутицкий.

Архиепископ Серафим – старый, многоопытный человек, проницательный, умный и дипломатичный. У него за плечами пролег длинный и трудный жизненный путь. Он был рукоположен в епископа из вдовых протоиереев. Большую часть своей жизни он провел в провинции, длительное время был епархиальным миссионером в Самаре.

Сохранив в годы смуты верность патриарху, архиепископ Серафим провел полтора года в заключении. Теперь он усиленно искал путей к “легализации”, к соглашению патриарха с властью. На этом основании многие не в меру подозрительные люди обвиняли архиепископа (вскоре он стал митрополитом) в непозволительных связях с ГПУ. На это, однако, чет никаких оснований: митрополит Серафим Александров, подобно митрополиту Сергию, был честным и убежденным сторонником реалистической политики. Именно поэтому он стал впоследствии ближайшим сотрудником митрополита Сергия, каким оставался до самой своей смерти – он в в 1936 году в сане митрополита Саратовского в заключении: митрополит был одной из жертв ежовщины.

Более сложным и своеобразным человеком был архиепископ Петр, занимающий по праву столь видное место в истории русской церкви. Особенностью митрополита Петра, которая проходит через всю его жизнь, была страшная способность изумлять людей: он всегда делал как раз обратное тому, чего от него ожидали.

Петр Федорович Полянский родился в 1865 году в семье священника. Здоровый, рослый семинарист, он был типичным сангвиником, среди своих сверстников он отличался физической силой и бесшабашной удалью которая порой переходила в чисто бурсацкое озорство. Никто никогда не ожидал от него никаких особых успехов ни в учебе, ни в жизни. Поэтому всех поразило, когда Петр Федорович неожиданно подал прошение в Духовную академию и блестяще выдержал труднейшие экзамены. Столь же поразительна была защита им диссертации.

В 1890 году Петр Федорович становится субинспектором Московской духовной академии в то время, когда ректором Академии был молодой блестящий архимандрит Антоний Храповицкий, а инспектором – архимандрит Сергий Страгородский.

Несмотря на усиленные советы Антония Храповицкого, молодой П.Ф.Полянский категорически отказывается от монашества и ведет светскую, открытую жизнь преуспевающего духовного чиновника. Революцию он встречает в чине действительного статского советника.

После революции – служба бухгалтером в кооперативной артели “Богатырь” (под Москвой). В 1921 г. Петр Федорович (с опозданием на 31 год) исполняет совет Антония Храповицкого: в конце года патриарх Тихон рукополагает его в священники и постригает в монахи. Еще два месяца – и он становится епископом Крутицким.

В 1922–1923 гг. епископ Петр скитается по тюрьмам, а осенью 1923 года, после очередного освобождения, является к патриарху, и с этого времени он до самой смерти Святейшего становится ближайшим к патриарху человеком.

Что можно сказать о митрополите Петре? Прежде всего это был человек настоящей русской складки. Какое бы то ни было позерство или аффектация были ему совершенно несвойственны. Это был жизнерадостный и веселый человек: хорошая шутка и звонкий смех были с ним неразлучны. Это был сговорчивый и уступчивый человек – отнюдь не фанатик и не изувер. Он любил хорошо покушать и не прочь был немного выпить. Он оказался самым непоколебимым и стойким иерархом из всех, которых имела русская церковь со времен патриарха Ермогена. 12 лет невероятных мучений (1925–1937), тюрьмы, пытки, ссылка в Заполярье, где он жил с эскимосами52, – не могли ни на один вершок сдвинуть его с занимаемой им позиции, поколебать хотя бы в малейшей степени: десятки раз ему предлагали компромисс и возвращение к власти – с веселой улыбкой и шутками он отвергал все предложения.

Таким он оказался впоследствии, а теперь он спокойно и весело управлял Московской епархией. Не прочь был, казалось, договориться с Тучковым. Первой заботой этих двух людей была юридическая легализация патриарха. Для этого нужно было прежде всего снять с патриарха клеймо подсудимого, благодаря которому он мог быть в любой момент вновь водворен в тюрьму, а всякая попытка нормализовать положение церкви парализовалась возражением: “Лица, состоящие под судом, не могут никем править”.

Именно вокруг этого пункта – нормализации юридического положения патриарха Тихона – вертелись переговоры, которые от имени патриарха вели с Е.А.Тучковым архиепископы Петр и Серафим.

В начале 1924 года появилась первая ласточка. Общественное мнение стали готовить к “реабилитации патриарха”.

“Когда будут и будут ли судить Тихона? – спрашивала газета “Беднота”. – На такой вопрос председатель уголовно-кассационной коллегии Верховного Суда т. Галкин сообщил:

Как известно, бывший патриарх, на основании постановления Верховного Суда, рассмотревшего в свое время заявление Тихона, был освобожден из-под стражи. В своем постановлении Верховный Суд не определил срока, на который откладывается судебное разбирательство этого дела.

Такое положение остается до сих пор без изменений. Вопрос о Тихоне, с момента его освобождения, на заседаниях Верховного Суда более не поднимался.

На вопрос, когда это дело может быть назначено к слушанию, тов. Галкин ответил, что, поскольку, во-первых, поведение Тихона соответствует сущности поданного им заявления, а во-вторых, не представляется каких-либо новых данных о деятельности бывшего патриарха, противоречащих его раскаянию, – постольку Верховный Суд, как не руководствующийся чувством мести, оставляет этот вопрос открытым.

Наблюдающиеся же взаимоотношения чисто церковного характера (старая и новая церковь), поскольку они не отражаются на судебном деле, Верховный Суд совершенно не интересуют”. (Беднота, 1924, 15 января.)

Наконец, после многих отсрочек, оттягивании, “собеседований” было опубликовано сообщение о прекращении дела б. патриарха Тихона и других, в следующей формулировке:

“В заседании Президиума ЦИК СССР от 21 марта 1924 г. под председательством тов. Нариманова вынесено следующее постановление:

Принимая во внимание, что гр. Белавин В.И., бывший патриарх ихон, публично раскаялся в своих контрреволюционных выступлениях РОТИВ власти рабочих и крестьян, что среди широких масс рабочих и Рестьян проявляется усиленная тяга от религиозных суеверий в сторону УКИ и просвещения, что тем самым влияние так называемой православ-и церкви на широкие массы рабочих и крестьян решительно ослаблено и о, вследствие этого, гр. Белавин, бывший патриарх Тихон, и привлеченные с ним граждане, не могут быть опасными для Советской власти, Президиум ЦИК Союза ССР постановил:

дело по обвинению граждан Белавина В. И. (б. патриарха Тихона), Феноменова И. Г., Стадницкого А. Г., Гурьева В. А. в преступлениях, предусмотренных ст. 62 и 119 Уголовного кодекса РСФСР – производством прекратить”. (Известия, 1924, 22 марта, No б7, с. 4.)

Этим случаем воспользовались также и для того, чтобы покончить еще с одним неприятным делом, которое отравляло отношения Советской России с европейскими странами.

Одновременно с прекращением дела патриарха Тихона появилась следующая заметка:

“Президиум ЦИК СССР постановил: определенное пост; постановлением ВЦИК 29 марта 1923 г. наказание гр. Яну Гиацинтовичу Цепляку – десятилетнее лишение свободы со строгой изоляцией – заменить высылкой из пределов Союза ССР”. (Известия, 1924, 22 марта, No 67, с. 4.)

Газеты поднесли прекращение дела патриарха Тихона как акт величайшего милосердия.

“Вчера утром сотрудник РОСТа посетил в Донском монастыре б. патриарха Тихона, – сообщали “Известия”. – Тихон еще не знал о решении Президиума ЦИК СССР. Прочтя постановление, он встал, перекрестился и сказал:

– Передайте Советскому правительству и Президиуму ЦИК СССР глубокую благодарность как от меня, так и от моей паствы за такое милосердное отношение к моей деятельности. Правительство может быть вполне уверено, что оно найдет во мне лояльнейшего гражданина Советского Союза, добросовестно выполняющего все декреты и постановления граждане и власти.

В дальнейшей беседе Тихон опроверг сообщение газеты “Накануне” о том, что с ним был удар. Врачи, лечившие его, нашли у него нефрит (болезнь почек) и предписали избегать переутомления. Касаясь планов своей дальнейшей деятельности, Тихон сказал, что он займется теперь организационной стороной своей церкви, считая, что рамки советского законодательства дают для этого широкий простор…

Относительно примирения с Синодом и той частью духовенства, которая стоит за ним, Тихон говорит, что его точка зрения на этот вопрос не изменилась, он по-прежнему ждет покаяния от Синода и молится о том, чтобы Бог вразумил и смягчил сердца его членов”.

“В беседе с сотрудником РОСТа управляющий тихоновской Московской епархией архиепископ Крутицкий Петр сказал, что на днях будут отслужены благодарственные молебны по поводу милосердного отношения Советской власти к патриарху Тихону”. (Известия, 1924, 23 марта, No 68, с. 4.)

Майское соглашение последовало тотчас после прекращения дела патриарха.

“Не было ли здесь какой-либо связи?”- задал один из авторов этой работы вопрос Красницкому в 1934 году.

“Еще бы…” – улыбаясь, ответил Владимир Дмитриевич.

В середине марта В.Д.Красницкий экстренно, под большим секретом, отбыл в Москву. Своим прихожанам и даже своей семье Владимир Дмитриевич объявил, что едет на Украину – выступать на диспутах.

На самом деле он прибыл в Донской монастырь, где для него была отведена келья (его уже здесь ожидали – все было заранее согласовано с Тучковым). Переговоры начались тотчас после прибытия Красницкого в

Москву.

Тотчас по прибытии в Москву Красницкий имел встречу с руководителями “тихоновщины”. Теперь, кроме двух митрополитов – Петра и Серафима, среди них находился еще третий – Тихон Уральский, также только что возведенный в митрополиты. Врач по образованию, кроткий, тихий старичок, он никогда не имел репутации активного человека и теперь всплыл на поверхность только благодаря полному отсутствию архиерейских кадров (все руководящие владыки были в ссылке).

На другой день Красницкий очутился лицом к лицу с патриархом. Он встретился с ним за последние полтора года в третий раз: первый раз – ночью, в Троицком подворье, во второй – в этой же комнате – десять месяцев назад, когда Владимир Дмитриевич вместе с Петром Блиновым вручил патриарху определение Собора о лишении его сана.

Что подумали, что почувствовали эти два человека, встретившись в столь схожей и столь резко отличной обстановке? Истории не дано знать сокровенных движений сердец – их знает только Бог.

Спокойный и сдержанный Красницкий, совершив обычное метание, подошел к Святейшему под благословение. Тот молча благословил его. Уселись. Митрополит Серафим Александров прервал неловкое молчание словами: “Отец Владимир прибыл вчера из Петрограда и желает изложить вашему Святейшеству свой план искоренения раскола”.

В своей обычной деловой манере, с привычными интонациями докладчика, Красницкий начал говорить53.

Первая беседа патриарха с Красницким не дала никаких результатов. Решено было продолжать переговоры. В течение двух месяцев длились бесконечные дебаты Красницкого с митрополитом Серафимом. Излишне говорить, что при всех этих разговорах всегда невидимо присутствовал третий – Тучков.

Наконец 19 мая 1924 года Красницкий вновь переступил порог патриаршего кабинета и положил на письменный стол следующий документ:

“Его Святейшеству, Святейшему Тихону, Патриарху Московскому и всея Руси.

Ваше Святейшество!

Милостивый Архипастырь, Отец!

Прилагая при сем обращение к членам основанной мною группы православного белого духовенства и мирян “Живая Церковь”, прошу Ваше Святейшество принять меня и моих собратьев, которые пожелают последовать моему примеру, в молитвенно-каноническое общение и благословить потрудиться на восстановление церковного мира и по подготовке очередного Поместного Собора в организующемся при Вашем Святейшестве Церковном Управлении, покрыв своей архипастырской любовью все, чем я прегрешил в период церковно-обновленческого движения.

Российской Православной Церкви протопресвитер Владимир Красницкий, председатель ЦК группы “Живая Церковью. Москва, мая 19 дня 1924 года”.

Вечером рукой патриарха на прошении Красницкого была наложена следующая резолюция:

“19 мая 1924 года. Ради мира и блага церковного, в порядке патриаршей милости, согласен принять в общение протопресвитера В. Красницкого. Священному Синоду предлагаю обсудить вопрос о включении его в состав образуемого Высшего Церковного Совета.

Патриарх Тихон”.

(Известия ЦИК и ВЦИК, No 147.) Через два дня было принято решение о сформировании Высшего Церковного Управления, на функционирование которого дал согласие Тучков. Официальное сообщение, опубликованное в газетах по этому поводу,

гласит:

“На заседании тихоновского Синода от 21 мая в Донском монастыре, по предложению Тихона о восстановлении нормальной деятельности Высшего Церковного Управления применительно к положению, установленному Поместным Собором 1917–18 гг., Синод постановил: организовать присутствие Высшего Церковного Управления в составе обоих органов сего Управления как Священного Синода, так и Высшего Церковного Совета.

В состав Священного Синода, впредь до созыва очередного Поместного Собора, включить следующих лиц, под председательством его Святейшества, Святейшего Патриарха:

митрополита Сергия Нижегородского, митрополита Кирилла Казанского, митрополита Тихона Уральского, митрополита Серафима Тверского, митрополита Петра Крутицкого, архиепископа Нафанаила Харьковского, архиепископа Димитрия Томского, архиепископа Павла Вятского, архиепископа Григория Екатеринбургского, архиепископа Евгения Благовещенского, архиепископа Иосифа Одесского, епископа Серафима Орловского.

В состав Высшего Церковного Совета на тот же срок, имея в виду резолюцию его Святейшества на заявлении протопресвитера В. Красницкого, под председательством его Святейшества, ввести нижеследующих членов: митрополита Тихона Уральского, митрополита Серафима Тверского, митрополита Петра Крутицкого, протопресвитера В. Красницкого54, протоиерея А.Смирнова, прот. Иоанна Артоболевского, прот. Василия Виноградова, прот. В.Неелова, прот. Василия Архангельского, прот. Д.Боголюбова, прот. Любимова, архимандрита Ан¨мподиста, мирянина А.Рахманова, мирянина В.Белоликова, заместителями – гр. Грачева и Апарни-кова. Постановление это подписано патриархом Тихоном, митрополитом Серафимом и митрополитом Петром”. (Известия ЦИК и ВЦИК, No 147.)

Сейчас, через 37 лет, совершенно ясны побудительные причины этого странного, противоестественного братания: “майское соглашение” явилось платой, которую требовал Тучков за “прекращение дела гр. Белави-на” и за разрешение организовать Высшее Церковное Управление. Одновременно было получено разрешение на организацию епархиальных советов по местам.

По этому поводу патриарх Тихон опубликовал следующее воззвание:

“Великие расстройства жизни церковной, доходящие до открытой вражды между членами православной церкви, глубокой скорбью исполняют наше архипастырское сердце. Ныне, заботясь о мире церковном и соединении всех чад вверенной нам паствы Российской, призываем всех преосвященных архиереев и управляющих епархиями организовать епархиальные советы по положению, установленному Поместным Собором 1917–18 годов, которые, в первую очередь, озаботятся делом подготовки очередного Поместного Собора Российской Церкви.

В состав означенных епархиальных советов следует избрать представителей духовенства и мирян епархий, как доселе твердо стоявших на канонических основах Поместного Собора 1917–18 гг., так и вошедших ныне в общение с нами лиц, состоящих в революционной группе православного белого духовенства и мирян “Живая Церковь”.

Список избранных лиц надлежит представить на наше одобрение и местным органам власти для регистрации по закону”.

(Церковное обновление, 1924, No 4, с. 26.)

Таким образом, все как будто входило в свою колею: Тучков, введя “троянского коня” к патриарху, потирал руки, Красницкий – сиял от счастья, готовясь вновь стать властным диктатором, причем роль Иоанна Альбинского, декоративного царька при полновластном премьере, должен был на этот раз играть сам Святейший патриарх Тихон.

Красницкий был на седьмом небе от радости – ничего себе сюрприз Преподнес он своим обновленческим коллегам – он бил в литавры и с самоуверенным видом принимал репортеров.

“По поводу документов о примирении Тихона с Красницким, опубликованных в “Известиях” No 147, наш сотрудник имел беседу с Владимиром Красницким о фактическом ходе перемирия”, – писал один из журналистов.

Красницким он излагается так: в середине марта текущего года им было получено приглашение прибыть из Ленинграда в Москву для особой важности переговоров. В день его приезда состоялось первое совещание с членами Синода – митрополитом Петром Крутицким, Серафимом Тверским и Тихоном Уральским – по поводу ликвидации церковного раскола и создании единого, приемлемого для всех органа центрального церковного управления.

Им же был поставлен вопрос об основной цели всего дела – о созыве очередного Поместного Собора. На следующий день он был приглашен к Тихону. Тут Красницким было отмечено, что вопрос о Поместном Соборе объединил всех и речь была только о каноническом и юридическом оформлении новых органов церковного управления.

Во время переговоров, продолжавшихся шесть недель, выяснилось, что патриарх Тихон совершенно отказался от тех взглядов на отношение церкви к социальной революции, которых он держался до 1923 года и которые принесли церкви такой тяжелый и глубокий вред, что он не только раскаялся в своих прежних деяниях, о чем объявил в прошлом году в своем послании, но что он и члены его Синода полностью признают политические постановления Собора 1923 года о мирных отношениях церкви к Советской власти, об отмене анафематствования Советской власти, выражают желание продолжить и усилить в значительной степени начатую Поместным Собором 1923 года борьбу с заграничной контрреволюцией, не возражают принципиально и против белого епископата и второбрачия духовенства, ставя этот вопрос персонально в каждом отдельном случае. Видя в этом действительное основание для прекращения церковной распри и опираясь на общее и церковное доверие, выраженное мне Поместным Собором 1923 г., я решил взять на себя ответственность и признать патриарха Тихона главой церкви ради церковного мира и созыва очередного Поместного Собора, который один может только авторитетно разрешить все церковные вопросы.

В.Красницкий отметил, что примирение его с Тихоном он считает совершенно законченным и все внимание обращает исключительно на подготовку очередного Поместного Собора.

Далее В.Красницкий заявил, что организация нового Синода и Высшего Церковного Совета на началах его представительства обоих церковных течений оформлена с канонической и юридической стороны и открытие этих органов – только вопрос времени.

Что касается слухов о том, будто бы дело еще не завершено, говорит Красницкий, что между мною и патриархом Тихоном возникли недоразумения, то это исходит из антисоветских кругов, которые недовольны тем политическим направлением, которого держится теперь патриарх Тихон, и которые боятся очередного Поместного Собора, вполне понимая, что этот Собор возложит на них ту ответственность за церковную разруху, которая на прошлом Соборе была обращена на одного патриарха.

В заключение Красницкий сказал: “Среди широких кругов верующих почин патриарха Тихона встречает полное сочувствие. В Ленинграде церковные круги открыто ориентируются на наш блок. Многочисленное собрание духовенства и мирян 22 июня одобрило действия патриарха и мои и поручило мне просить его прибыть в Ленинград для служения в Казанском соборе. Из многих мест поступают запросы о времени и порядке открытия новых епархиальных советов. В Москве нашей группой организуются свободные беседы для широкого оповещения и свободного обсуждения намеченного пути к созыву Собора”. (Известия ВЦИК, No 1151.)

“В беседе с нашим сотрудником Тихон просит опубликовать на страницах нашей газеты, что он считает долгом опровергнуть все нелепые слухи, которые исходят из уст злонамеренных людей о недействительности его факсимиле (собственноручная резолюция Тихона, наложенная им на обращении Красницкого к Тихону), а также надпись его Синода и Высшего Церковного Совета, – писали в том же номере “Известия”. – “Оба эти акта подписаны мною, и я не намерен от них отказаться”, – твердо заявил Тихон.

Присутствовавший при беседе архиепископ Крутицкий Петр, со своей стороны, также подчеркнул, что документы эти были подписаны как патриархом, так и членами Синода.

Перейдя далее к изложению хода перемирия с Красницким, Тихон сказал: “Я пошел навстречу искреннему желанию Красницкого поработать со мной в деле водворения церковного мира, принял его покаяние, несмотря на отрицательное отношение верующих масс к прошлой его деятельности и назначил его в Высший Церковный Совет, но там он является лишь министром без портфеля, поскольку сам Совет не может функционировать ввиду объективных условий, а именно – отсутствия помещения. Хотя и вопрос о создании органов церковного управления урегулирован и разрешен, – сказал Тихон, – но эти органы не могут приступить к работе по той простой причине, что еще не найдено соответствующее помещение не только для ведения работы, но даже для размещения членов Синода”.

“Да, трудно теперь, – заявил архиепископ Петр Красницкому, – в прежнее время в распоряжении Синода находилось 50 миллионов, а теперь где их найдешь?” (Там же.)

Весть о “перемирии” патриарха с Красницким потрясла многих. Прежде всего эта весть повергла буквально в транс обновленческий Синод. В ночь на 25 мая, ломая карандаши и нервно покусывая губы, Введенский пишет истерическое воззвание, которое затем опубликовывается за подписями всех обновленческих архиереев. Самый тон воззвания, панический и злобный, обнаруживает тревогу автора. Приводим текст воззвания полностью.

“Обращение Священного Синода ко всем православным архипастырям, пастырям и мирянам.

Совершился новый, неожиданный акт для всех верующих. Бывший патриарх Тихон примирился с Красницким, примирился с “Живой Церковью”. Ее последователей он ставит в своем воззвании равнозначащими со своими последователями. И чтобы ни у кого не зародилось сомнения в искренности его примирения с “Живой Церковью”, он делает Красницко-го членом своего проектируемого управления. Кроме него, в том же управлении дает шесть мест живоцерковникам, не подвергая никого из них покаянию, как он это делал до сих пор.

На что же после этого не способен бывший патриарх Тихон? Вы, верующие, так пугались наименования “Живая Церковь”, вы гнали своих пастырей за принадлежность к ней. К этому побуждал вас сам бывший патриарх Тихон, когда с беспримерным унижением архипастырского и пастырского достоинства принимал в общение с собою каявшихся живоцерковников, когда по его приказу переосвящали церковь, где служили обновленцы.

Ужели теперь, только потому, что “Живую Церковь” признал Тихон и призвал ее прежних деятелей в свои соправители, и вы признаете “Живую Церковь” и снова будете ждать от бывшего патриарха Тихона спасения для церкви под флагом “Живой Церкви”.

Священный Синод еще 8 августа 1923 года упразднил всякие группировки в церкви и во всеуслышание заявил, что он верует в “Единую, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь”. Он не раз подчеркивал, что спасти церковь может только соборный церковный разум, а не отдельные личности, часто своей близорукостью и самовластием расслабляющие ее. Это особенно оправдал своей деятельностью бывший патриарх Тихон. Пора же прозреть, пора понять, за кем вы идете, кого вы считаете главою церкви. Эта глава перестала уже мыслить, перестала отдавать отчет в своей деятельности. Тот, кого вы еще до сих пор считаете патриархом, всей своей деятельностью позором покрыл свое имя в истории церкви. Позором покроет себя и тот, кто отныне пойдет за ним. Придите же – и рассудимся. Спешите на великое всероссийское предсоборное совещание. На нем общим соборным разумом подведем беспристрастные итоги деятельности бывшего патриарха Тихона и Священного Синода.

Пора поставить церковь на правильный путь и положить конец бестактной, неразумной деятельности бывшего патриарха Тихона. Иначе нашей дорогой Матери-Церкви угрожает медленная, но верная смерть. От нее поневоле отойдет все мыслящее, честное и чистое, а останутся в ней лишь близорукие политиканы, ханжи и авантюристы.

Послушайте нашего голоса и кому дорога церковь – спешите спасать ее общими усилиями под водительством Священного Синода…

… Да просветит Господь ваш разум в познании истины и да соделает она нас свободными от увлечения высоким титулом патриарха, который, как подтверждает опыт, часто носят люди не по достоинству, а по случайному сцеплению обстоятельств.

Настоящее обращение подписывается членами Священного Синода и пятою частью архипастырей, долгие годы беспорочно служащих Святой Церкви, признавших вред деятельности бывшего патриарха Тихона и идущих за Священным Синодом”.

Под обращением 69 подписей. (Церковное.обновление, 1924, No 4, с. 26.)

Дело было, однако, не в воплях обновленческого Синода и даже не в оппозиции справа Данилова монастыря, который грозил новым расколом. Против майских соглашений решительно выступил народ, который, по слову известной символической книги, является “стражем православия”. Слишком были свежи в памяти у всех злодеяния Красницкого: аресты, доносы, предательство, зловещие речи во время суда над митрополитом Вениамином, чтобы простые люди могли признать Красницкого вновь руководителем церкви.

В Ленинграде епископ Венедикт, сменивший арестованного Мануила, отказался вступить в общение с Красницким. Народ не допускал его по-прежнему в храмы. Настроение в Москве было таково, что патриарх так и не решился ни разу допустить Красницкого к священнослужению. Он лишь дважды присутствовал в алтаре на патриаршем богослужении. Со всех концов России патриарх получал негодующие письма. “Как вы думаете, что делать, – принимать его или нет?” – с таким вопросом обращался в это время патриарх ко многим маститым протоиереям (в том числе и к покойному о. Димитрию Боголюбову).

Наконец, 26 июня патриарх Тихон подписал акт, который “аннулировал его резолюцию от 19 мая. Акт мотивировался отрицательным отношением православного народа к майским соглашениям. Таким образом, широко разрекламированный компромисс между патриархом и Красницким просуществовал всего лишь несколько недель.

Красницкий прожил еще два месяца после этого (все лето) в Москве. Е.А.Тучков употребил все свое влияние, чтобы добиться нового соглашения.

Все было тщетно. Не можем. Не можем. Не можем, отвечал Донской монастырь.

Лишь в сентябре Красницкий вынужден был открыто признать провал своей попытки. Это было сделано им в торжественной обстановке, в Большом зале Консерватории, где состоялся диспут на тему “О кризисе православной церкви”. На диспуте присутствовала вся Москва. Газеты опубликовали довольно подробный отчет об этом диспуте, которым закончилась карьера В.Д.Красницкого.

“С докладом на тему о кризисе выступает протопресвитер Красницкий. Остановившись подробно на внешних причинах, вызвавших кризис, Докладчик указывает, что за 7 лет церковь полностью потеряла все молодое поколение, которое растет без религиозного воздействия. Далее докладчик переходит к выяснению причин, создавших столкновение церкви с революцией.

Церковь встретилась с революцией во время чрезвычайного Поместного Собора 1917–18 гг., на котором был представлен старый церковный слой. При выяснении отношений Собора к революции нужно подчеркнуть, что церковь не реагировала ни на установление гражданского брака, ни на отмену преподавания Закона Божия в школах. Отрицательно? отношение церкви к государству выявилось в двух основных моментах именно – когда декретом 1918 г. было национализировано недвижимое церковное имущество, а декретом 1922 года были национализированы движимые церковные ценности. И анафема патриарха Тихона приурочена как раз к этим двум моментам. Таким образом, сущность разногласий между церковью и государством основывалась на экономическом факторе55.

Что касается до церковного раскола, – продолжал Красницкий, – то он получился в результате того положения, что белое духовенство, сочувствующее современному строю, определенно выявило свое отношение к экономической проблеме и признало справедливость социальной революции. Это движение среди духовенства возглавляла группа “Живая Церковь”, которая, тем не менее, в вопросах церковных сохраняет полное единство догматики.

Коснувшись вопроса о тихоновщине, докладчик говорит, что руководящая роль в церкви до освобождения патриарха Тихона принадлежала старой тихоновской партии, которая имела за собой абсолютное большинство верующих, располагала большим количеством храмов и имела на руках солидные суммы.

Эта партия после освобождения патриарха Тихона сгруппировалась вокруг него. Вопрос о создании церковного единства встал и перед старой тихоновской партией, и она стала вести тайные переговоры с Троицким подворьем. По всем пунктам они пришли к соглашению, причем Троицкое подворье охотно отказывалось от введенных им новшеств, но в конечном результате эти переговоры ни к чему не привели, так как главой церкви, с одной стороны, выдвигался патриарх Тихон, а с другой – митрополит Евдоким. После этого в церкви произошли события, известные под именем примирения патриарха Тихона с “Живой Церковью”.

– В признании патриарха Тихона “Живой Церковью”, – продолжает Красницкий, – нет никакой измены Собору 1923 года. Тихон и его архиереи признали политическую программу “Живой Церкви”. Сам Тихон официально заявил, что он “не враг” Советской власти. Примиряясь с патриархом Тихоном, “Живая Церковь” руководствовалась при этом желанием изжить церковный раскол и привести церковь к Поместному Собору. И майское соглашение преследовало ту же цель.

– В результате переговоров, – говорит далее докладчик, – были созданы новые органы церковного управления: Высший Церковный Совет и Священный Синод. Органы эти были юридически оформлены, но на долю “Живой Церкви” выпало новое испытание. Благодаря натиску старой церковной партии патриарх Тихон 26 июня аннулировал резолюцию соглашения. Старая архиерейская группа определенно знает, что ей придется отвечать на очередном Поместном Соборе, и хочет сорвать соглашение. Благодаря руководству массой верующих они вызвали отрицательное ношение к группе “Живая Церковь”, и патриарх Тихон, ссылаясь на это довольство со стороны верующих, написал свою резолюцию разрыва. Но этот шаг является ничтожным с канонической стороны. Согласно постановлениям Собора 1917–18 гг. патриарх не обладает правом ни приостановить, ни задержать постановления Синода. Протоколы высших церковных установлений обязательны для всех.

– Нашу группу обвиняют в ересях кому как вздумается, – говорит Красницкий, – но, в сущности говоря, мы в церковном отношении безукоризненны и безупречны. Мы знаем, что наше имя известно со скверной стороны не только в России, но и за границей. Это нам понятно. Ведь мы являемся первыми церковными пионерами, которые одни во всем мире признали экономические законы социальной революции. Наше отношение к собственности вооружает против нас. Тем не менее наша группа вызывает к себе интерес. Вселенским патриархом Григорием VII посылается специальная комиссия для выяснения характера и сущности “Живой Церкви”. Вселенским же патриархом предложено патриарху Тихону отойти на покой и передать церковное управление Священному Синоду, как органу коллегиальному, соборному,

Переходя к указанию пути для создания церковного единства, докладчик говорит:

– Руководящая роль Синода на Троицком находится в руках монахов. Синод этот существует год. Остановить тихоновское движение он не сумел. Вывести церковь из тупика может лишь белое духовенство. Черное духовенство отрицает социальный прогресс. Только при вынесении всей церковью определенного отношения к экономическим законам социальной революции, которые (экономические законы?!) должны быть поставлены на очередном Поместном Соборе, могут быть нормальные взаимоотношения между государством и церковью.

В прениях по докладу выступают сторонники старотихоновского направления и сектанты.

Гражданин Трифонов – тихоновец – заявил, что все церковные группы “перепутались”. Выступавшие сектанты констатировали, что русская Церковьидет к гибели. У церкви есть свои приемы, – говорили старотихоновцы, – и пока есть молитва – церковь жива.

Свою неприязнь к “Живой Церкви” они объясняли отсутствием чувства доверия и симпатии.

Выступил и известный среди церковного и сектантского мира И.М.Трегубов, который, между прочим, в своей речи отметил, что Тихон в беседе с ним сказал, что между ним и Красницким нет деловых взаимоотношений”. (Известия, 1924, 21 сентября, No 210, с. 5.)

Одновременно началось “бегство мышей с тонущего корабля”: почтенные протоиереи, профессора богословия – сторонники Красницкого   покидали его один за другим. Через неделю в его группе осталось 5 человек. Большинство живоцерковников бросилось к обновленческой церкви. “19 мая 1924 г. б. патриарх Тихон (теперь он опять стал “бывшим”) включил меня в состав организуемого им по положению 1917–18 гг. Высшего Церковного Совета представителем от мирян, – писал проф. В.Бело-ликов. – Наблюдая за деятельностью патриарха Тихона в течение трех с половиной месяцев, я пришел к непреклонному убеждению, что он не может отказаться от самодержавно-монархического управления в Русской Церкви, вопреки положению Собора 1917–18 гг., что, составив и утвердив список Синода и Высшего Церковного Совета, каковой был опубликован в “Известиях” 1 июня 1924 г., он в течение трех с половиной месяцев не может по неизвестным причинам открыть деятельность этих учреждений или, по крайней мере, дать объективное объяснение этому. Что патриаршие круги как в Москве, так в особенности в провинции, настраивают широкие массы в том, что будто бы указанные выше учреждения и не будут функционировать, потому что патриарх-де отказывается от них, что, следовательно, и Тихону, несмотря на его высокое положение, доверять особенно нельзя, – я настоящим заявляю, что выхожу из состава Высшего Церковного Совета и никакой работы вместе с Тихоном вести не буду. Вместе с тем заявляю, что, стоя всецело на платформе Собора 1923 г. и будучи идейным обновленцем, я считаю, что Священный Синод Российской Православной Церкви является единственно каноническим органом церковного управления, как по соборному избранию своему, так и по соборному составу”. (Известия, 1924, 5/18 сентября, No 214.)

“Если бы патриарху тогда не отсоветовали принять Красницкого, раскола, может быть, и не было бы”, – сказал в разговоре со мной Н.Ф.Колчицкий летом 1943 года.

Действительно не было бы?

Нет, был бы. Был бы, потому что настоящей причиной раскола была бы не борьба за власть, не те или иные личности, стоящие у кормила церкви, а этические принципы.

Народ русский бесконечно мягок и долготерпелив, он может простить и прощает многое. Не простил он одного: грязных методов – предательства и вероломства.

“Всякий грех простит Господь, но иудов грех не прощается!” Печальной иллюстрацией Божественного Правосудия является дальнейшая жизнь Красницкого, о которой кратко расскажем здесь.

После прибытия в Ленинград о. Владимир вновь водворился в Князь-Владимирском соборе. Храм посещался так мало, что Красницкому пришлось обходиться без диакона и даже без псаломщика (Шестопсалмие читали прихожане); ввиду отсутствия отопления Красницкий должен был оборудовать под богослужение подсобное помещение. В соборе служили только по воскресеньям.

К чести Красницкого надо сказать, что он никогда не прекращал проповеди: три раза в неделю в пономарке после вечерни устанавливались скамьи, сам Красницкий садился за небольшой столик. Начиналась духовная беседа (нечто вроде урока Закона Божия). Беседы всегда были интересными и насыщенными материалом. После беседы Красницкий всегда охотно отвечал на вопросы.

Для “кормления” Красницкому была дана часовня у Гостиного двора которая посещалась многочисленными богомольцами (при ней было два монаха), и Серафимовское кладбище в Новой деревне. Эти три храма (Князь-Владимирский собор, Серафимовское кладбище и Спасская часовня) считались принадлежащими к группе “Живая Церковь”. Изредка в соборе служил архиепископ Иоанн Альбинский, получавший от Красницкого 200 рублей в месяц.

В 1925 году Красницкий принял участие в редактировании “Переписки Николая и Александры Романовых”. Красницкий составил указатель имен лиц духовного звания, упоминавшихся в переписке, с их краткой биографией.

В 1926 году Красницкого постиг новый удар: ввиду аварийного состояния (храм не ремонтировался с 1914 года) был закрыт Князь-Владимирский собор (вскоре он был передан староцерковникам). В распоряжение Красницкого был передан небольшой храм св. Иоанна Милостивого по Геслеровской улице (раньше это была церковь при богадельне).

Водворение там Красницкого ознаменовалось грандиозным скандалом: народ упорно не допускал Красницкого в храм: его выталкивали из церкви, выволакивали за полы. Не обошлось без вмешательства милиции. Он служил в этом храме в течение 4 лет, а в 1931 году храм также пришел в аварийное состояние и был закрыт (в церкви рухнул потолок). Одновременно была закрыта Спасская часовня на Невском проспекте (в это время власти перестали делать особое различие между церковными течениями).

Последние пять лет своей жизни Владимир Димитриевич провел в качестве единственного священника на Серафимовском кладбище. Каждый день в 6 часов утра он отправлялся на кладбище, служил литургию, а затем в епитрахили, с книжкой в руках, усаживался за ящик (а летом – на кладбищенском дворе) и ждал приглашений на “могилки” – служить панихиды.

Он охотно беседовал в это время с людьми – пережитое заставило его многое переоценить. Неизменным осталось лишь его отрицательное отношение к обновленчеству. О митрополите Сергии он говорил, наоборот, с

теплым сочувствием. Теперь он, видимо, был готов придти к православной церкви, но уже не с “блоком”, а с искренним сердечным покаянием.

Он умер в марте 1936 года, когда в Ленинграде стояла сырая промозглая весна и в городе свирепствовала эпидемия гриппа. Как верный часовой, он остался на своем посту: уже будучи больным, он неизменно дежурил при церкви (не будучи в состоянии сидеть, он лежал в сторожке, однако тотчас же вставал, как только приносили покойника). Вскоре он тяжело занемог. Врачи констатировали воспаление легких, и он умер в кругу своей семьи, причастившись Святых Тайн. Перед смертью он громко и проникновенно молил Бога простить ему его грехи и соединить русскую церковь, а также призывал Божие благословение на свою, горячо им любимую семью.

Он похоронен у церкви Серафимовского кладбища, рядом со своей самой верной прихожанкой (один из авторов знал ее как Лизу – фамилии не помню).

На могильном кресте надпись: “Протопресвитеру Владимиру Димит-риевичу Красницкому – стойкому борцу за дело Христа Спасителя”56.

О 1924 годе принято говорить в марксистской литературе как о годе, когда началась стабилизация капитализма.

На самом деле это год мировой стабилизации: всюду и везде входило в свои берега взбаламученное войной и революцией море. Устанавливалась мирная жизнь и в Советском Союзе.

Смерть В.И.Ленина, которой открылся 1924 год, – это один из тех символов, которыми так богата история. Смертью великого революционного вождя величайшей революции из всех, какие знал мир, начинается послереволюционная эра в развитии Советского государства.

Смерть В. И. Ленина была воспринята миллионами людей как символическое завершение эпохи “бури и натиска”.

Время,

ленинские лозунги

развихрь!

Нам ли

растекаться

слезною лужею. Ленин

и теперь живее

всех живых, Наша

сила,

знанье

и оружие, –

полемизируя с “маловерами”, утверждал В. Маяковский.

Откликнулись на смерть Ленина и все религиозные течения того времени. Колоритное послание Священного Синода М.И.Калинину по поводу смерти Ленина, написанное рукой митрополита Евдокима, было напечатано на видном месте в “Известиях”.

“Священный Синод Российской Православной Церкви выражает Вам свое искреннее сочувствие по случаю смерти великого освободителя нашего народа из царства векового насилия и гнета, на пути полной свободы и самоустроения, – говорилось в послании. – Да живет же непрерывно в сердцах оставшихся светлый образ великого борца́и страдальца за свободу угнетенных, за идеи всеобщего подлинного братства, и ярко светит всем в борьбе за достижение полного счастья людей на земле. Мы знаем, что его крепко любил народ. Пусть могила эта породит миллионы новых Лениных и соединит всех в единую, братскую, никем не одолимую семью. И грядущие века да не изгладят из памяти народной дорогу к могиле – колыбели свободы всего человечества. Великие покойники часто в течение веков говорят уму и сердцу оставшихся больше, чем живые. Да будет же и эта, отныне безмолвная могила неумолкаемой трибуной из рода в род для всех, кто желает себе счастья.

Вечная память и вечный покой твоей многострадальной доброй и христианской душе.

Председатель Синода митрополит Евдоким”. (Известия ВЦИК, 1924, 25 января, No 20.)

В противоположность этому цветистому и многословному посланию (искренность которого трудно гарантировать – чего стоит попытка объявить убежденного атеиста обладателем “христианской” души) другие соболезнования более кратки и звучат более искренно.

“Объединение верующих Союза Церковного Возрождения почтительно склоняется перед широтой социальной идеи, воплощенной в жизнь почившим Владимиром Ильичом, – писал Антонин, – и соболезнует неожиданной остановке сердца, которое билось за трудящихся бедняков.

Председатель СЦВ епископ Антонин”. (Там же.)

Достаточно сравнить два вышеприведенных документа, чтобы стала ясна разница между поверхностными фразерами из Троицкого подворья и суровым бунтарем Антонином.

Интересно также послание сектантов, движение которых приобретает в это время широкий размах. Приводим его здесь полностью.

“Во Всероссийский Центральный Комитет тов. Смидовичу

Коллегия Всероссийского Союза баптистов, от лица миллионов трудящихся, входящих в Союз, выражает свою глубочайшую скорбь в сознании тяжелой утраты, понесенной со смертью Владимира Ильича, которого русские сектанты, угнетавшиеся царями и попами, чтут как великого борца за славные достижения, в числе которых им особенно ценна религио ная свобода.

Председатель Г.Павлов, Член коллегии Б.Силадин, Секретарь В. Горина. (Там же.)

Резко отличается своим тоном краткое соболезнование патриарха-“Прошу через вашу газету, – лаконично говорится в послании, – выразить мое соболезнование Правительству Союза Советских Республик по поводу тяжелой утраты, понесенной в лице неожиданно скончавшегося Председателя Совета Народных Комиссаров В.И.Ульянова (Ленина). 24 января 1924 г.

Патриарх Тихон.

Это письмо было отправлено Донским монастырем в редакцию “Известий”, но появилось оно (неожиданно для патриарха) в газете “Безбожник” (No 4, с. 9), на последней странице, в издевательском оформлении рядом с антирелигиозными карикатурами.

Такое отношение к патриарху не было случайным: органы советской прессы занимали по отношению к патриарху демонстративно пренебрежительную позицию.

Положение патриарха и его ближайшего окружения было нелегким: теснимое властью, не признанное правительством, обливаемое грязью обновленцами – Церковное Управление, находящееся в Донском монастыре, было окружено как бы правительственной блокадой. После аннулирования патриархом резолюции о мире с Красницким отпала возможность организации Синода, стало невозможным функционирование епархиальных советов. Вся “тихоновская” церковь представляла собой с внешней стороны совершенно бесформенную массу народа, управляемую на местах случайными епископами (архиереи обычно арестовывались каждые полгода, и их место занимали люди совершенно случайные). В противоположность “Синодальной церкви” (так стали теперь называть обновленчество), которая являлась организацией без массы, “тихоновщина” являлась религиозной массой без организации. Единственным духовным центром являлся в это время патриарх Тихон.

Что делал в это время патриарх, каково было его окружение? Корреспондент газеты “Безбожник”, проникший за ограду Донского монастыря, дает тенденциозную, проникнутую ненавистью, но все-таки острую и интересную зарисовку патриарха и его окружения.

“В сторону от линии трамвая, в сторону от жизни и шума большого города, глухими переулками направо, налево, через площадь, пробираемся к воротам Донского монастыря, – пишет А.Иркутов в статье “День в черном царстве”. – Первое впечатление какой-то игрушечной крепости. Розовые крепостной архитектуры стены с башенками и бойницами. Глубокие ворота с почерневшими от старости иконами. Пересекаю площадь, отделяющую монастырь от ряда окраинных, типично местечковых домишек – и вот я у “врат обители святой”.

Было бы странно, если бы жизнь отдала в полное пользование прошлого эту игрушечную крепость. Как она ни мала, места в ней хватит для многих полезных и нужных учреждений настоящего. Так и есть. Справа бросается в глаза надпись “Детская трудовая колония” а слева смеются красные буквы: “Районный подотдел по борьбе с огородными вредителями”.

В ограде сталкиваюсь с двумя жирными монахами.

– Как пройти к патриарху?

Монахи полуудивленно, полуиспуганно изучают меня. Подумав, показывают. Сворачиваю куда-то налево и подхожу к флигелю, на дверях которого записка сообщает мне, что “Патриарх Тихон принимает ежедневно кроме воскресных и праздничных дней, от десяти до двух часов”. Поднимаюсь по маленькой деревянной лестнице. Попадаю в крохотную прихожую, пропитанную келейным запахом, который бывает в домах небогатых мещан, где на окне клетка с канарейкой, на окнах – герань, а на стуле – толстый, откормленный кот.

Да, вот и кот здесь. Жирный, сибирский. Жмурит глаза и ласково тянется навстречу посетителю…

Кроме меня, в приемной уже несколько человек. Двое толстых упитанных попов, один из них тут же переодевается в принесенную им новую шуршащую рясу. Монахиня со странным именем “Катована” и бедно одетый узколобый попик, невыносимо нервничающий в ожидании приема. Все еще не усид елись, не приспособились друг к другу. Поэтому молчат, ожидая очереди. Священник, принесший с собой новенькую рясу, кончил переодеваться, застегнул свой наряд на три пуговицы и, достав откуда-то серебряный крест, просунул свою голову в звенящую цепь…

Узколобый попик с вожделением поглядывал на крест, на шуршащую рясу, на счастливого обладателя того и другого. На лице попика написано какое-то сдерживаемое желание. Он несколько раз порывался подойти к своему собрату, делал несколько робких шагов и всякий раз возвращался вспять. Наконец, попик все-таки взял себя в руки.

– У меня просьбица к вам. Крест не одолжите ли? На минутку только. А то без креста к Святейшему, оно как-то не того выходит. Священник с крестом покровительственно помахал рукой.

– Сие совершенно неважно. Официальности никакой не требуется. И креста не дал.

Сидим мы уже с одиннадцати часов утра, время перевалило за три, а патриарх все еще с кем-то беседует. Собравшиеся понемногу начинают роптать. Когда нетерпение начинает проявляться слишком громко, из покоев паттриарха выбегает маленький сухонький попик с умным живым лицом. На его груди эмалевая панагия. Попы встают и один за другим подходят к нему, склонив головы, сложив чашечкой руки. Быстрым привычным жестом он благословляет их, подставляет для поцелуя руку, ответным поцелуем касается лба (?) благословляемого, потом подставляет для поцелуя плечо (?) и так далее, по очереди со всеми.

Во время благословения сыплет налево и направо шутками задает вопросы, выслушивает ответы и, наконец, хитро улыбаясь и потирая руки обращается к ожидающим:

– Не волнуйтесь, господа, мы не зря болтали. У нас дела, можно сказать, государственные решаются, да-с!

И, продолжая улыбаться, скрывается…

– Великого ума человек, – сообщает монахиня. – Владыка Серафим это, член патриаршего совета, и недаром его патриарх так возвеличил.

– А за что патриарх его возвеличил, позвольте узнать? – спрашивает кто-то.

– За то и возвеличил, что великого ума человек, правильный человек, заслужил.

– А чем же он заслужил? – не унимается спрашивающий.

– Пятнадцать месяцев на Лубянке сидел, шутка?

– А что это – Лубянка? – наивно вопрошает какой-то провинциал. На него смотрят, вытаращив глаза.

– Лубянки не знаете? Ну и ну.

Здесь, в ожидальне патриарха, хорошо знают Лубянку. Долгие “государственные” дела патриарха кончились. Серафим и еще какой-то лоснящийся от жира член патриаршего совета (архиепископ Петр) появляются в дверях и объявляют, что патриарх утомился и больше принимать не будет. Среди ожидающих поднимается ропот.

– Господа! Господа! – усовещивает ропщущих жирный епископ. -Креста на вас нет! Замучили его Святейшество!

Ожидающие, что называется, напирают. Жирный епископ довольно бесцеремонно защищает позицию патриарших дверей. Он груб и резок. Серафим, более политичный, ехидно вежлив. Он, вероятно, хороший специалист по улаживанию всяческих конфликтов. Успел нырнуть за дверь и вернуться с согласием принять тех, которые под благословение только.

Человек пять, один за другим, переступают порог. С размаху падают на колени так, что из полуоткрытой двери торчат подошвы их ног, что-то бормочут и выходят обратно. Наконец, очередь дошла до нас. Жирный епископ упирается. Я и сотрудник “Бедноты” наседаем на него вдвоем. Он принимает нас за ищущих благословения. Недоразумение выясняется. Узнав, что мы представители печати, жирный епископ сразу меняет тон и вежливенько уговаривает нас придти завтра. Мы настаиваем на немедленном приеме.

Серафим бегает от нас к патриарху, от патриарха к нам.

В полуоткрытую дверь видна фигура высокого священника, капризно топающего ногами, машущего рукой и по-детски тянущего:

– Не надо! Не надо! Не хочу!

Однако дипломатия Серафима делает свое дело. Нас впускают. Тихон дововольно высокий старик с одутловатым лицом. Говоря, старчески шамкает добродушно улыбается и хватает собеседника рукой за плечо. Руки пухлые, цепкие. Оба члена его совета стоят рядом с ним и не дают – отвечать на вопросы. Тихон то и дело говорит: “Вот вам владыка

Серафим расскажет”.

Когда мой товарищ сообщает, что он из “Бедноты”, лицо патриарха сжимается в хитренькую улыбочку:

– Беднота? Это не Демьян Бедный? А то, если Демьян Бедный… -Тихон хмурит брови и грозит куда-то пальцем.

На вступительные вопросы о здоровье отвечает с готовностью.

– Здоров, слава Богу! Молитвами православных. Но едва спрашиваешь его о видах на будущее, как он поворачивается спиной и, не отвечая, пристально смотрит в окно своей комнаты. В окно виден маленький монастырский дворик, стена, а за стеной полоса заснеженного поля.

Так и не ответил патриарх, каковы у него виды на будущее. Об отношении к обновленцам патриарх много не разговаривает.

– Пусть придут и покаются. Никаких переговоров с ними, никаких соглашений до полного раскаяния.

Члены патриаршего совета жалуются на нечестность и злокозненность обновленцев.

– Напишите вы, пожалуйста, что врут они, обновленцы. Врут! Насчет нового стиля патриарх Григорий его Святейшеству письмо прислал, а не им. Им только справочку.

– Да, да, только справочку, – радостно кивает головой Тихон и добавляет: – Вот мы созовем Вселенский Собор восточных церквей… Последний вопрос:

– Скажите, как вы относитесь к постановлению о прекращении вашего дела?

– А? – Тихон наклоняется ко мне и трубочкой прикладывает ладонь к уху. – А?

До сих пор он мне не казался глухим. Я повторяю свой вопрос, и отец Серафим сбоку тянет меня за руку:

– Патриарх очень рад и очень благодарен, – отвечает он за Тихона. -Очень, очень благодарен.

Больше спрашивать не о чем”. (Безбожник, 1924, No 15, с. 8.)

Что из себя представлял в это время патриарх?

Глядя на то, как равнодушно и спокойно принимал он все безмерные славословия и ядовитейшие ругательства, сыпавшиеся ему на голову, могло показаться, что патриарх по существу отошел от дел, является лишь подставной фигурой в игре, которую ведут другие. Нет ничего более невеп ного, чем такое представление.

Выше (в первой части нашей работы) мы сравнивали патриарха Тихона с Кутузовым, как он изображен Л.Н.Толстым в романе “Война мир”. Сходство патриарха с персонажем из прославленного романа делается еще более ярким в эти последние годы жизни патриарха Тихона. Подобно Кутузову, патриарх Тихон не говорил никаких громких слов даже это драматическое время. Подобно Кутузову, он не придавал никакой цены словам. И, подобно Кутузову, патриарх глубоко верил в русскую народную церковь. Он понимал, что в то смутное время самым важным является сохранить единый центр, объединяющий церковь, и он сам был этим центром. И в этот последний год своей жизни патриарх не утратил своего темперамента и эмоциональности.

“Тут служит паршивый Введенский!” – воскликнул он однажды проезжая на извозчике мимо одного из московских храмов, где служил в это время знаменитый проповедник. “Ты что опаздываешь?” – воскликнул патриарх, больно хлопнув ладонью по лбу настоятеля одного из московских монастырей, рукополагаемого во епископа Могилевского, когда тот заставил себя ждать, опоздав на свое наречение.

Одним из знаменательных эпизодов, характеризующих покойного патриарха, является его примирение с бывшим Московским митрополитом Макарием, жившим на покое в Николо-Угрешском монастыре под Люберцами.

Митрополит Макарий, уволенный на покой в первые дни февральской революции, благодаря той одиозной репутации “распутинца”, которой он пользовался в дореволюционное время, дожил до глубокой старости -он умер лишь в 1926 году. Последние годы своей жизни он провел в Николо-Угрешском монастыре, разбитый параличом, лишившийся дара речи. С патриархом его связывали очень сложные и запутанные отношения: старые знакомые, они разошлись после того, как архиепископ Тихон был назначен митрополитом Московским, т.е. занял место, с которого митрополит Макарий был незаконно, по его мнению, устранен. После избрания Тихона на патриарший престол митрополит Макарий ни разу его не видел и не вступал с ним ни в какие отношения́.

И вот в августе 1924 г. патриарх неожиданно сказал своему иподиакону Саше Б.:

– Еду в Угрешский монастырь к митрополиту Макарию. Поезжай и предупреди…

24 августа 1924 года патриарх прибыл к воротам монастыря. Встреченный настоятелем, в сопровождении архимандрита Анемподиста и шестнадцатилетнего иподиакона, патриарх в куколе и мантии, войдя в храм и поклонившись престолу, проследовал в покои заштатного митрополита. Как всегда в минуты волнения, движения патриарха стали порывистыми и быстрыми. В небольшом зале навстречу патриарху выкатили в колясочке больного митрополита, чисто вымытого и одетого в белый клобук. Подои-

Уже после написания работы в наши руки попала переписка двух иерархов, относящаяся к периоду 1918–1921 гг. митрополиту, патриарх поклонился старику до земли – из глаз больного катилась слеза… Все присутствовавшие поспешили покинуть комнату. п тоиарх оставался наедине с митрополитом Макарием полтора часа – все рмя иподиакон, находившийся в соседней комнате, слышал не умолкавший ни на минуту голос патриарха.

После посещения митрополита Макария патриарх казался успокоен-ым’ медленно обошел он стены древнего монастыря, построенного еще пои Димитрии Донском, затем заходил в келью схимницы Михаилы, жившей около монастыря, пил у нее чай с вареньем и тихо беседовал…

Это был один из немногих хороших и спокойных дней за последний год жизни патриарха.

“У Святейшего есть только одна человеческая слабость – он любит чай с лимоном”, – острили в церковных кругах. Действительно, несмотря на все старания, ни один антирелигиозный агитатор (их в то время по одной Москве числилось около тысячи человек), ни один газетчик из “Безбожника”, ни один обновленческий поп – никто не мог откопать хотя бы один факт, который мог бы бросить тень на репутацию патриарха. Зато своей единственной слабости – чаепитию – патриарх предавался до конца своей жизни.

Его постоянным собеседником во время этих чаепитий был Яков Сергеевич Полозов – известный всей Москве патриарший келейник. Яков Сергеевич был своеобразным человеком, непохожим на обычный тип архиерейского келейника. Очень религиозный и интеллигентный юноша, мечтавший о монашестве, Яков Сергеевич поселился при патриархе еще в то время, когда тот в сане архиепископа Виленского и Литовского жил в Москве, будучи эвакуирован из своей епархии. Знакомство с княжной Д. и влюбленность в нее несколько охладили его стремление к монашеству. Революция, разрушившая сословные перегородки, сделала невозможное: в ноябре 1917 года молодой “кутейник” женился на княжне. Однако и будучи женатым, Яков Сергеевич продолжает жить при патриархе в качестве его секретаря и иподиакона, именуясь по-прежнему келейником. На самом деле его следовало назвать другом патриарха. Лишенный семьи и общества, престарелый инок патриарх Тихон привязался к Якову Сергеевичу как к сыну – его семья (в 1924 году у Якова Сергеевича было двое детей) стала родной семьей патриарха.

Яков Сергеевич со своей семьей жил в нижнем этаже того помещения, которое занимал Святейший. Целый день он проводил у Святейшего, ведя прием, а вечером участвовал в патриарших чаепитиях.

Однажды вечером, в 11 часов, Яков Сергеевич находился у патриарха, когда в передней кто-то ключом снаружи отпер дверь, и чьи-то торопливые шаги прошли в патриаршие комнаты. На пороге показалось двое иужчин. Один из них остановился на пороге, другой, держа руку в кармане брюк, устремился к патриарху. Яков Сергеевич бросился наперерез, Успел загородить своим телом обожаемого им патриарха. Грянул выстрел. Яков Сергеевич рухнул на пол. Дальше все было страшно быстро и необъяснимо. После убийства Якова Сергеевича двое ворвавшихся неожидан (вместо того, чтобы прикончить патриарха) бросились стремглав в обод ном порядке в переднюю. Один из них схватил с вешалки шубу, и зат оба, толкая друг друга, побежали вниз по лестнице. Но что самое непонятное: патриарх бросился за ними в погоню, крича: “Вернитесь, вернитесь) Вы человека убили!” И возвратился к себе только тогда, когда внизу хлоп нула дверь. Тут он склонился к телу своего верного друга: пуля прощда почти навылет в предсердье – Яков Сергеевич был убит наповал.

“Известия” изобразили все дело в юмористическом виде, поместив заметку о краже шубы у патриарха Тихона, и не обмолвились ни единым словом об убийстве. Неожиданная потеря близкого человека страшно поразила патриарха.

Во время отпевания он сказал краткую, но глубоко прочувствованную речь.

Покойного похоронили около наружной стены малого собора Донского монастыря, таким образом, чтобы только стена отделяла могилу Якова Сергеевича от того места внутри собора, которое патриарх избрал для своей могилы. Е.А.Тучков попытался вмешаться в это дело, запретив хоронить Я.С.Полозова в Донском монастыре и предложив похоронить его на Ваганькове, но (как и в ряде других случаев) наткнулся на резкий отпор. “Он будет лежать здесь”, – кратко ответил патриарх, когда ему доложили о распоряжении Тучкова.

После сентября 1924 года здоровье патриарха, как и его моральное самочувствие, резко ухудшилось. Новый келейник Иван Пашкевич (бывший келейник митрополита Евсевия, погибшего в 1919 году от отравления рыбой) ни в коей мере не мог заменить Якова Сергеевича. У патриарха стали учащаться болезненные припадки и обмороки. Ничто, однако, не предвещало близкой кончины – патриарх по-прежнему занимался делами и неутомимо работал над консолидацией церкви. В его ближайшем окружении, помимо трех митрополитов – Петра, Тихона Уральского и Серафима, появляется в это время молодой энергичный епископ Борис Рукин (в будущем – крупный деятель григорианского раскола).

Бывший ректор Рязанской семинарии, архимандрит Борис был рукоположен патриархом во епископа Можайского в начале 1924 г. в храме Иоанна Воина на Якиманке. Епископ Борис становится управляющим Московской епархии. Человек блестящих административных способностей, хороший проповедник, он в известной мере (как иерарх и народный деятель) заменял собой незаменимого Илариона. Заменить его в полной мере он не мог благодаря ряду особенностей своего характера. Человек неуравновешенный, честолюбивый, очень ревнивый ко всему, что касалось его авторитета, владыка Борис нуждался сам в постоянном и систематическом руководстве. Выбор патриарха, однако, оказался правилен: молодой епископ был широко популярен в народе.

В последние месяцы жизни патриарха церковная обстановка несколько стабилизировалась: обновленческий раскол как бы остановился в своем развитии и большая часть церкви шла за патриархом.

Между тем руководители обновленчества, официально признанные в качестве руководителей православной церкви, укрепившись в Троицком подворье, развивали лихорадочную деятельность. С приходом к власти митрополита Евдокима многое изменилось в обновленчестве – изменился и быт Троицкого подворья: исчезла безалаберщина, бестолковая толчея в приемных, окурки. Вновь появились ковры, швейцар в вестибюле – все стало инимать нормальный вид. Старый “международник” (бывший экзарх в Амеоике) Евдоким обратил свое внимание, главным образом, на “ международные связи” Обновленческой церкви и в основном – на связь с патриархом Константинопольским.

Тотчас после своего вступления в должность митрополит Евдоким обратился в Фанар (резиденция патриарха) со следующим посланием:

“Сердца наши давно были преисполнены глубокой скорбью от прекращения общения с нашею Великою Матерью Вселенской Константинопольской Церковью, просветившею нас светом христианского учения.

Причиною тому были катастрофические потрясения в нашей политической и церковной жизни. Ныне, к великой нашей радости, грозные тучи на нашем небосклоне рассеяны, и мы можем снова обратиться со словами привета, мира и любви к Вам.

Сообщаем Вам кратко пережитое нами в это время. Наш бывший Святейший патриарх Тихон не по интригам, а силою вещей, благодаря своим непростительным ошибкам, политическим и церковным, 12 мая 1922 года потерял власть. Грубое, открытое вмешательство его в политику принесло море слез, страданий и горя всей Русской земле. Самовластное, под конец единоличное, и совсем незаконное управление церковными делами привело к полному потрясению всей нашей церковной жизни. Благодаря недальновидной политике патриарха многие из лучших наших архипастырей и мирян преждевременно умерли или оставили свое служение Церкви. Церковная жизнь без надежных руководителей и надлежащего руководства пришла почти в анархическое состояние. Всеми церковными людьми, в особенности нашими пастырями, были вспомнены в это время вековые потрясения и неправды, перенесенные ими от своих непосредственных начальников. Печать лишь в слабой мере отразила бурю негодования, объявшего весь церковный мир, – церковный корабль наш стал как бы объят пламенем буквально сверху донизу.

Когда корабль церковный, объятый весь пламенем, бросаемый из стороны в сторону по волнам бушующего моря, остался без кормчего, небольшая группа духовных лиц, состоящая из епископов, пресвитеров и мирян, твердо взяла церковный руль в свои руки. Что пришлось перенести им кормчим в течение одного только года управления, чтобы умиротворить мятущихся, сгладить социальную неправду, залечить раны от таких несправедливостей, восстановить отношения с государственной властью когда разгоревшиеся страсти, подстрекательство злонамеренных людей изнутри и извне пытавшихся разрушить созидательную работу, – об этом скажет правдивое слово беспристрастная история.

В настоящее время наш церковный корабль уже недалек от тихой безмятежной пристани. Собор 1923 г. в значительной степени умиротворил взволнованные умы. Ныне наши обновленческие группы принципиально признали делом первой необходимости полное примирение, и наша Церковь есть по-прежнему “Российская Православная Церковь”, покоющаяся на незыблемом основании Священного Писания и Священного Предания.

Высшим органом управления ныне по-прежнему является Священный Синод, возглавляемый старейшими и лучшими архипастырями, вместе с лучшими пресвитерами и мирянами.

Восстановлен беспартийный, совершенно объективный орган нашего Священного Синода под названием “Вестник Священного Синода Российской Православной Церкви”. Восстанавливаются сношения со всеми Восточными православными церквами, а также с православными управлениями церквей, находящихся во всех странах мира. В Москве снова открывается Православная Академия, по местам – пастырские школы, организован учебный комитет, хозяйственное управление. Монашество реформируется на основе преданий древних лучших святых обителей.

Возбуждено ходатайство о возвращении пострадавших архипастырей и пастырей к служению. Восстановлено сношение с гражданской властью, которое отныне дает возможность улучшить социальное и материальное положение духовенства и весь наш церковно-общественный быт. Церковные реформы будут производиться только соборным путем, на незыблемом основании Священного Писания, Священного Предания и материалов, давно уже разработанных нашими лучшими архипастырями и знаменитыми учеными, общественными деятелями в Предсоборном совещании (см.: Церковные ведомости с 1906 г.) и принятых к проведению в жизнь через Собор.

Успокоенная в значительной степени наша церковная жизнь месяц тому назад подверглась новому тяжелому испытанию. Бывший патриарх Тихон, освобожденный до суда из-под ареста, несмотря на полное лишение его Собором 1923 года, состоящим из 73 архипастырей, 500 пресвитеров и мирян, прав священнослужения, начал открыто служить в храмах и раздирать снова Хитон Христов. Около него начали собираться или темные люди или явно вожделеющие возврата прежнего гражданского правления, или даже злонамеренные, или, наконец, совсем недальновидные люди. Всякий благоразумный человек ясно видит и понимает, что эта затея патриарха кончится снова применением ко всем определенной гражданской меры. Тихон покаялся в первой половине своих ошибок, предъявленных ему, когда признал открыто перед всем миром Советскую власть. Пусть так же открыто он признает и вторую половину своих ошибок, предъявленных ему (полное расстройство церковных дел), и обратится ко всем – от архипастыря до мирянина словами покаяния, просьбою о прощении и примирении со всеми.

Только тогда наша церковная жизнь может умиротвориться и церковный корабль совсем войдет в тихую покойную жизнь. Если слабовольный старец со своими немногими приспешниками не поймет этого и будет продолжать раздирать Хитон Христов, мы встретим это мужественно и выйдем победителями из этого положения потому, что за нами очевидная правда, точное и ясное понимание происходящих общественных и международных событий. Невозможно реки заставить течь вспять, горы превратить в равнины, моря – в сады и огороды.

Доводя обо всем этом до Вашего сведения, мы сердечно просим Вас помолиться за нас, чтобы Господь помог нам свято, честно, самоотверженно исполнить наш долг перед Церковью и Родиной.

Мы – верные сыны Святой Православной Церкви и никогда ни за что не сменяем веры отцов наших, дедов и прадедов ни на какие другие новые веры и никогда не оторвемся от православного Востока. Наш Священный Синод командирует на Восток и в Европу своего полномочного представителя, который подробно изложит перед Вами и всем миром все пережитое нашей Церковью с 1918 года по настоящее время.

Примите его с любовью и выслушайте с должным вниманием. Мир и любовь и общение между нами да сохранятся нерушимо навеки, как они сохранялись до сих пор уже две тысячи лет”. (Вестник Священного Синода, 1923, 18 сентября, No 1.) Это послание, написанное митрополитом Евдокимом, было переслано в Ангору через турецкое посольство, а оттуда уже в Константинополь.

Послание Евдокима прибыло в древний город в бурные и опасные времена. Особенно тяжелым было это время для древнего Константинопольского Патриаршего Престола. Даже в летописях многострадальной Константинопольской церкви найдется не много страниц более смутных, более кровавых, более унизительных, чем история пяти лет, прошедших с 1918 по 1923 гг.

Поражение Турции в мировой войне, занятие Константинополя союзными войсками, кемалистская революция и свержение султаната – все эти события так или иначе затрагивали и Церковь. Наиболее болезненно сказалась на положении Вселенского патриархата греко-турецкая война. Военное выступление Греции под лозунгами: “Малая Азия – эллинам”, “Отомстим за пятисотлетние страдания христиан”, “Вернем Константинополь грекам”, победоносное продвижение эллинских войск, всколыхнувшее всех греков, населяющих Турцию, национальный подъем в Турции -неожиданная победа Турции, воспрянувшей из праха, – все эти события потрясли Фанар (резиденцию Вселенского патриарха).

Достаточно сказать, что за пять лет сменилось шесть патриархов. Несколько раз патриарх был выселен насильственно из Константинополя. Неоднократно Фанар осаждался разъяренной толпой. Кемаль и его правительство разговаривали с Патриархией твердым тоном и властно диктова ли ей свою волю. В сентябре 1923 года патриарший престол только что занял престарелый патриарх Григорий, водворенный в Фанар вместо изгнанного турками Константина. Патриарх Григорий вел осторожную лавирующую политику.

Его кратковременное святительство имело, однако, важное значение в истории Православия. Под влиянием совершившегося за последние годы в области международных событий, а также изменений в положении Константинополя, патриарх Григорий VII и его окружение решительно стали на путь сближения с Западом.

Этапная линия Вселенского престола была намечена еще в 1918 году во время оккупации Стамбула союзными войсками. Патриарх Мелетий лишенный престола Кемалем, но продолжавший оказывать большое влияние на дела Фанара, был главным вдохновителем этой новой политики. Перемены, происшедшие в этом направлении за несколько лет, были поистине удивительны.

Как известно, в течение почти 500 лет турецкого господства (1451–1918) Фанар как бы окостенел в традиционном самосознании. Вплоть до XX века в Греции практиковалось перекрещивание христиан западного исповедания как еретиков. Решение Святейшего правительствующего Синода Русской Православной Церкви принять (в середине прошлого века) английского диакона Пальмера через миропомазание чуть не вызвало отлучения Русской Православной Церкви как еретической.

Не только болгарская церковь официально рассматривалась Фанаром как схизматическая, но и сама русская церковь была в Константинополе под подозрением, как не вполне православная: Фанар сносился с Россией крайне неохотно. Послания, направленные в Россию, никогда не выходили за рамки строго официальной вежливости.

И вот при патриархе Мелетий и Григории VII Фанар полностью порвал с этой вековой традицией. Оживленные связи с англиканской церковью, назначение экзарха в Лондон, усиленные контакты с протестантскими церквами, следствием которых было вхождение Греческой Православной Церкви в экуменическое движение – таковы новые вехи Константинопольского престола. В конце 1923 года Вселенский патриарх выступил с двумя грандиозными проектами, которые должны были значительно сблизить Восточную церковь с Западом: переход Православного Востока на новый стиль и созыв Вселенского Собора восточных православных церквей.

По отношению к русской церкви Вселенский престол занял осторожную дипломатическую позицию. В то время как представитель Вселенского патриарха в Москве распинался в своих чувствах к Синоду, в чем значительную роль играло турецкое посольство в Москве, представлявшее в то время правительство, связанное дружбой и союзом с РСФСР – Вселенский патриарх в течение нескольких месяцев не отвечал на послание Евдокима.

Наконец, в марте 1924 года архимандрит Василий вручил митрополиту Евдокиму копию послания Вселенского патриарха о введении нового стиля. Не подлежит сомнению, что это было очень дипломатическим шагом со стороны Вселенского патриарха: этот акт мог означать, если угодно, признание Вселенским патриархом обновленческого Синода. Мог не означать и ровно ничего.

Вся советская пресса, равно как и обновленческий Синод, подняли страшный шум вокруг этого послания, расценив его как полное признание патриархом обновленцев. При этом скромно умалчивалось, что точно такое же послание было вручено и патриарху Тихону. Немалую роль во всем этом сыграл Василий Димопуло – архимандрит – патриарший саккелион

(посол) в Москве.

Архимандрит Василий является характерным, трагикомическим персонажем этого смутного времени.

Как указывалось выше, Вселенский патриарх в течение веков поддерживал с Россией самые холодные отношения и никогда не имел здесь никаких представителей. Появление архимандрита Иакова в роли патриаршего саккелиона в Москве в 1917 году не произвело ни на кого никакого впечатления и осталось совершенно незамеченным даже и церковными кругами. Тихо и мирно проживал обладатель пышного титула на Петровке, служа в греческой церкви около Петровского монастыря, и в Москве никто почти не подозревал его существования. В 1923 году, после кончины престарелого грека, в роли его преемника выступил его племянник, привезенный им из Греции – архимандрит Василий Димопуло.

Собственно говоря, Василий назначил саккелионом сам себя, так как в это время в Константинополе было междупатриаршество. Лишь через несколько месяцев Григорий VII санкционировал его назначение.

Ловкий грек великолепно ориентировался в московских делах и плавал, как рыба в воде, в мутных волнах церковной смуты. Обновленцы уцепились за этого, никому дотоле не ведомого монаха, как за якорь спасения. Они осыпали его почестями, преподнесли бриллиантовый крест на клобук, сделали почетным членом Синода, возили его по всей России как представителя Восточной Церкви – при этом обновленческие иерархи вдруг совершенно забыли, что Русская Церковь с 1448 года является автокефальной, и делали вид, что Константинопольский патриарх является вершителем ее судеб.

Архимандрит Василий с важным видом принимал все эти почести, постоянно служил в обновленческих храмах, раздавал интервью, причем все послания Вселенского патриарха, уклончивые и туманные, толковались им в угодном обновленцам смысле. Впрочем, архимандрит Василий был неглупым человеком. Сильно обрусев, он много читал, говорил проповеди по-русски и с похвалой отзывался о Введенском, называя себя его верным поклонником.

О вручении первого послания Вселенского патриарха митрополиту Евдокиму в “Вестнике Священного Синода” было опубликовано следующее официальное сообщение:

“По распоряжению Святейшего Вселенского Патриарха Григория VII представитель его саккелион Василий Димопуло 23 марта 1924 года вручил Высокопреосвященному Евдокиму, митрополиту Одесскому, патриаршее послание по вопросу о введении нового стиля.

Григорий VII, Милостью Божией Архиепископ Константинополя Нового Рима и Вселенский Патриарх – Преосвященным митрополитам, архиепископам и епископам Святей шего Апостольского и Патриаршего нашего Вселенского трона.

Возникшие для православной паствы затруднения, ненормальности и путаница, вызванные официальным введением в последнее время во всех православных государствах в гражданский обиход так называемого нового календаря, побудило великую Христову нашу Церковь и другие братские Церкви по долгу обязанности заботиться о надлежащем церковном разрешении календарного вопроса.

Вследствие сего, заботами Святейшего Патриарха Вселенского трона, летом прошлого года было созвано здесь так называемое Всеправославное совещание, которое после серьезного исследования вопроса с церковной и научной точки зрения пришло к единогласному решению, что для общих нужд народа необходимо немедленно согласовать и церковный календарь с употребляемым уже в православных государствах новым гражданским календарем, определяя днем такого слияния календарей 1 октября прошлого года.

Однако, ввиду краткости оставшегося времени, необходимого для общего согласования вопроса и различного обмена мнениями между автокефальными православными церквами, введение нового церковного календаря и определенное совещанием и уже принятое Великою Христовою Церковью, по синодальному постановлению, оказалось тогда невозможным.

Но так как с введением нового гражданского календаря для православной паствы с каждым днем возникали все большие и большие затруднения и наносили ей и церкви существенный ущерб, Священный наш Синод, имея в виду нужды Церкви православного народа и побуждаемый согласным голосом большинства церквей, пришел после недавнего нового обсуждения этого важного вопроса к единогласному решению:

В настоящее время постановляем и синодально определяем, чтобы в каждой епархии, подведомственной нашему Святейшему Вселенскому Патриаршему Трону, с 10 числа текущего месяца марта гражданский календарь, в отношении неподвижных праздников, обязательно был соединен с церковным православным календарем и только Пасхалия должна ныне оставаться как есть, до имеющего быть в будущем определенного установления ее Церковью.

Известив уже об этом циркулярной телеграммой всех возлюбленных во Христе братьев, подтверждаем и настоящим синодальным посланием, решение уже принято в согласии с Элладской Церковью в надежде, что это решение принято, как мы не сомневаемся, и всем остальным большинством братских автокефальных церквей, уже принявших принципиальное решение этого вопроса Всеправославным Совещанием.

…Желая, чтобы благополучно совершившееся это календарное исправление послужило источником благополучия для Святейшей нашей Церкви и православного народа, испрашиваем вам от Бога благодать и безраздельную Милость Его, которая да будет со всеми вами.

1924 года февраля 28 дня Вселенский Патриарх Григорий VII”.(Церковное обновление, 1924, 27 мая.)

В ответ на это, чисто деловое послание немедленно последовал синодальный ответ, выдержанный в красочном “евдокимовском” стиле, немедленно опубликованный во всех газетах. Приводим его здесь полностью:

“Грамота Священного Синода Вселенскому Патриарху Григорию VII

Священный Синод РПЦ57 извещение Вашего Святейшества о введении с 10 марта нового стиля в церквах Православного Востока выслушал с чувством глубочайшей радости.

Трудно изобразить словами человеческими те неисчислимые страдания, какие перенесли наши архипастыри и православные миряне от колебаний церковной власти на Православном Востоке в области этого вопроса.

Твердое и бесспорное слово Вселенской Церкви о введении нового стиля положило конец всем нашим страданиям и смуте церковной, развившейся на почве календарных недоразумений. Все вздохнули теперь облегченно. Тысяча тысяч благодарностей отовсюду понесется к подножию трона Вселенского патриарха за этот акт мудрой, решительной и дальновидной церковной политики. И наша гражданская власть, имея немалый ущерб от церковной неупорядоченности в области календарного вопроса, встретит этот мудрый акт Вашего Святейшества с чувством признательности и одобрения.

Поэтому шлем Вашему Святейшеству земной поклон и выражение самых глубоких чувств искренней благодарности всей Руси православной, получившей свое Святое крещение от Вселенской Матери Церкви великого града св. апостола Андрея Первозванного и св. Константина Равноапостольного.

Будьте же и впредь мудрым вождем всего Православного Востока. Одни из православных уже ищут спасения у исконного врага православия – папы Римского. Другие – у английской церкви, третьи – даже у протестантской.

Возвысьте Ваш высокоавторитетный голос на защиту обуреваемой со всех сторон Церкви Православной. Положите конец всем внутренним смятениям, укажите пути православного церковного строительства среди новых условий современной действительности, совсем неизвестной нашим предшественникам, а потому ставящей перед нами трудноразрешимые вопросы.

В горячих заботах об умиротворении церковных нестроений и спасения церкви Священный Синод Российской Православной Церкви 11 мая текущего года в г. Москве собирает Великое Соборное совещание Русский Священный Синод просит Вас, Ваше Святейшество, прислать на это совещание полномочных депутатов, которые помогли бы нам внести глубокий мир в нашу многомятежную жизнь церковную.

Может быть, Господь поможет собравшимся приготовиться к открытию давно и горячо ожидаемого всеми верующими нового Вселенского Собора.

На подлинном подписались:

Митрополит Евдоким Одесский и Херсонский. Митрополиты: Вениамин Ленинградский, Тихон Воронежский, Макарий Новгородский; архиепископы:Серафим Владимирский, Иннокентий Курский, Виталий Тульский, Алексий Казанский, Александр Таврический, Корнилий Ярославский, Герасим Саратовский и Анатолий Астраханский”. (Там же.)

Приведенный документ является характерным образчиком обновленческого пустословия. Здесь все неверно, от начала до конца. Прежде всего никаких “неисчислимых страданий” от календарных неурядиц никто в русской церкви не терпел, так как вопрос о “новом стиле” во всей церковной смуте имел совершенно второстепенное значение. Сам патриарх несколько раз признавал “новый стиль”, и вся эта проблема не стоила, грубо выражаясь, выеденного яйца.

Далее, никаких “вздохов облегчения” ни у кого после послания Вселенского патриарха в России не вырвалось. Что касается тысячи тысяч благодарностей, то их также никто в России не выражал. Во-первых, Вселенский престол был почти фантастическим понятием для духовенства, а народ и вообще не знал, что это такое. Во-вторых, “проблема календаря” была к этому времени для русской церкви разрешена на долгие годы.

В самом начале раскола некоторые отдельные священники пытались вводить новый календарь. Однако всякий раз эти попытки наталкивались на обструкцию со стороны народа. Молящиеся просто не являлись в праздники по новому стилю. Майский Собор 1923 года принял по докладу епископа (тогда митрополита) Антонина новый календарь. Однако практически это решение не проводилось в жизнь опять-таки благодаря резкой оппозиции верующих.

Патриарх, по выходе из заключения, как известно, признал новый стиль. В сентябре 1923 г. патриарший совет, несмотря на упорное противодействие Петроградского епископа Мануила и нескольких других иерархов, пришел к решению о переходе на новый стиль. В течение двух месяпев патриарх служил по новому стилю (Петроград на новый стиль так и не перешел). Однако, ввиду повсеместных протестов, в декабре патриарх Тихон вернулся к старому стилю.

Обновленческая церковь также вынуждена была, чтобы не отпугивать верующих, вернуться к старому стилю. К 1924 году за новый стиль еше держалась группа Красницкого (в 1929 году и он перешел на старый стиль) и “Союз церковного возрождения” с епископом Антонином во главе. Кроме того, следует назвать еще несколько обновленческих приходов, где новый стиль был введен в порядке эксперимента (в Ленинграде по новому стилю до 1928 года служили в двух храмах: Захарие-Елизаветинском и Пантелеймоновском). Так что все “восторги” Евдокима по поводу признания нового стиля Константинополем оказались, по меньшей мере, необоснованными.

Более интересна вторая половина послания, где речь идет о предполагаемом Вселенском Соборе.

В 1923 году в Константинополе открылось Предсоборное совещание. Вселенский Собор был назначен на 1925 год.

Когда читаешь об этих проектах, как-то внезапно, точно Афродита из морской пены, появившихся на берегах Босфора, невольно чувствуешь какой-то странный пробел. Если бы в 1913 году кто-нибудь предсказал, что через десять лет Константинопольский патриарх выступит с предложением о созыве Вселенского Собора, то такого фантазера приняли бы, по меньшей мере, за шизофреника. Самое понятие “Вселенский Собор” было столь основательно забыто на православном востоке, что для его объяснения надо было бы обратиться к энциклопедическому словарю 58.

Однако мировая война открыла все шлюзы, перемешала все фигуры, неожиданно всплыли на поверхность понятия, казавшиеся похороненными навсегда.

Мировая революция, которую с замиранием сердца ожидали тогда многие, в действительности уже произошла, так как мир стал другим после событий 1914–1918 гг., стала другой и Вселенская Церковь. Это изменение не было медленным и постепенным – оно было быстрым и мгновенным, как вспышка молнии. Говоря словами Гегеля, изменение произошло путем резкого скачка.

И в этом внезапно обновленном мире Церковь впервые за 1100 лет ощутила потребность во Вселенском Соборе.

25 ноября 1924 года в Москве архимандритом Василием Димопуло был получен следующий документ:

“Извещение о Вселенском Соборе

Ваше Высокопреподобие!

Отец архимандрит Василий, настоятель Патриаршего в Москве подвория св. Сергия и представитель Вселенского Престола в России, Ваше Высокопреподобие от души благословляем.

Согласно с решением собравшегося здесь, в прошлом году, Всеправославного съезда нашею Великою Христовой Церковью было определено и сообщено ею остальным православным церквам решение о том, чтобы в будущем 1925 году в память 1600-летия 1-го Никейского Собора собрался по общему желанию, выраженному уже единогласному мнению всех братских автокефальных православных церквей, Вселенский Собор для рассмотрения разных вопросов первостепенной важности, разрешение коих является спешным и абсолютно необходимым. Причем местом Собора, согласно с выраженным мнением Святейших патриархов Александрийского, Анти-охийского и Иерусалимского, определен церковью святой град Иерусалим.

Сообщая об этом вам и посылая при сем копию программы подлежащих рассмотрению вопросов, выработанных уже нашею церковью и сообщенных уже и другим церквам, поручаем Вашему преподобию довести об этом до сведения тамошних надлежащих церковных кругов и желаем Вам многих лет здравия и спасения.

1924 года ноября 25 дня. Председатель Священного Синода Митрополит Никейский Василий. Вселенская патриархия. No4500”. (Церковное обновление, 1925, No 2, с. 10.)

К этому документу были приложены следующие тезисы:

“Программа работ

будущего Вселенского Собора 1925 года во Святом граде Иерусалиме (Перевод с греческого).

Общие вопросы.

1. Обозрение всего церковного законодательства, канонического права и применение его к настоящему положению церкви.

2. Стремление всеми мерами к общению и соединению в Христовой любви со всеми христианскими церквами.

Частные. I. Догматические.

1) Догматы 7 Вселенских Соборов остаются незыблемыми.

2) Критика богословов на догматы веры.

3) Символические книги православия (Исповедание Митрофана Критопуло, Петра Могилы, Синода в Яссах, в Иерусалиме и др.), так как они содержат толкования и взгляды на догматы, сложившиеся после Вселенских Соборов, то они требуют точного определения и утверждения Вселенского Собора.

4) Такого же утверждения требуют и различные учения Православной Церкви, до и после падения Константинополя (напр. таинства, о Пресуществлении и др.)

5) Определение официального исповедания православной веры.

6) Крещение еретиков.

II. Административная организация церкви.

1) Значение Вселенского Собора православной Церкви и определение времени созыва такового.

2) Административные и местные соборы поместных церквей.

3) Обмен мнений между поместными церквами относительно возникающих чрезвычайных вопросов и способ выполнения (?) их.

III. Богослужение.

1) О богослужебных и церковных книгах.

2) Божественная проповедь.

3) Типикон.

4) Время молитвы.

5) Посты (вид и продолжительность их).

6) Священные одежды и сосуды.

7) Иконопись и пение. IV. Священный клир.

1) Образование и хиротония его (достоинства, возраст, авторитет и прочее).

2) Подробнейшее определение обязанностей и прав каждой из трех степеней священства.

3) О браке клириков.

4) Одеяние клириков в церкви и вне церкви.

5) Священные монастыри и монахи.

V. Календарь.

1) Определение Пасхалии и календаря на основании совершившихся уже научных работ.

VI. Разные.

1) Национально-канонические церковные вопросы. Вселенская патриархия.

С подлинным верно.

Представитель Вселенского патриарха архимандрит Василий Димопуло. (Там же, с. 11.)

Стоит лишь прочесть вышеприведенную программу для того, чтобы убедиться в ее совершенной неудовлетворительности.

Авторы программы точно писали ее, находясь в безвоздушном пространстве. Так, совершенно непостижимо, каким образом умудрились они забыть о существовании Российской Церкви. Создается впечатление, что в своем “прекрасном далеке” они совершенно забыли о России и Российской Церкви. Характерно, например, что в параграфе о символических книгах (пункт 3 раздела I) даже не упоминается катехизис митрополита Филарета – наиболее известная символическая книга русской церкви. Тщетно было бы искать во всей программе какого бы то ни было намека на специ

фические проблемы, волнующие самую многочисленную поросль православной церкви.

Тем не менее в Троицком подворье уцепились за этот проект и подняли вокруг него невероятную шумиху. Совершенно неожиданно митрополит Евдоким решил сделать будущий Вселенский Собор орудием для грандиозной политической спекуляции в целях возвышения обновленчества.

С осени 1923 года непрерывно носились слухи о новой сессии Поместного Собора, официально не распущенного. Сессия неоднократно назначалась и каждый раз вновь откладывалась: помимо ряда чисто формальных обстоятельств (уход главных руководителей Собора – Антонина Красницкого и др.), Собор был настолько дискредитирован в общем мнении, что всякое возвращение к нему имело бы самые отрицательные последствия для Синодальной церкви.

И вот митрополиту Евдокиму пришла в голову остроумная мысль -созвать новый обновленческий Собор в Москве под именем Великого Предсоборного Совещания. Это было эффектно и оригинально: ведь во всей истории Русской Церкви еще не было столь высокого собрания. Кроме того, по самому характеру совещания от него тянули бы многоразличные нити за границу, и прежде всего это был значительный повод для того, чтобы укрепить связь с Константинополем.

Великое Предсоборное Совещание было назначено на июнь 1924 года; в предвидении совещания началась лихорадочная деятельность в Стамбуле. Советское посольство, архимандрит Василий Димопуло, митрополит Евдоким исписывали вороха бумаги, чтобы побудить Вселенского патриарха признать Синод и прямо и недвусмысленно выступить в поддержку обновленческого движения.

После долгих письменных сношений, экстренных депеш Василия Димопуло, широковещательных “личных” посланий Евдокима и т.д. и т.п. 6 мая 1924 года Константинопольский Синод вынес особую резолюцию по “русскому вопросу”.

Увы! Резолюция снова не удовлетворила обновленцев. Синод с сожалением констатировал, что в Русской Церкви происходят “нестроения и смуты”. Далее в резолюции говорилось, что “Святейшему патриарху Тихону, как любвеобильнейшему пастырю, следовало бы (в целях прекращения смуты) уйти на покой”.

Наконец Синод выразил желание послать в Москву комиссию в составе нескольких иерархов для изучения на месте “Живой Церкви”59, выразил желание поддерживать связь с “церковными кругами в Москве, в том числе и с Синодом”, а также порицал тех иерархов-эмигрантов, которые используют церковную кафедру для политических выступлений.

Без сомнения, это был большой крен в сторону обновленцев, но все же это не было тем, чего с таким рвением добивались в Троицком подворье.

И вот здесь совершился гениальный по беззастенчивости трюк, равный которому трудно найти во всей истории церкви.

1 июня 1924 г. в “Известиях ЦИК” появилось следующее сообщение пол сенсационным заголовком: “Вселенский патриарх отстранил бывшего патриарха Тихона от управления Российской Церковью”.

“Московский представитель Вселенского патриарха архимандрит Василий Димопуло сообщил представителю РОСТа следующее, – говорилось в сообщении. – Мною получено только что из Константинополя сообщение о том, что Константинопольский патриарший Синод, под председательством Вселенского патриарха Григория VII, вынес постановление об отстранении от управления Российской Православной Церковью патриарха Тихона, как виновного во всей церковной смуте. Постановление это вынесено на заседании Синода при Вселенском патриархе 6 мая и принято единогласно.

По словам архимандрита Василия, это постановление является результатом неоднократных советов Константинопольскому патриарху со стороны восточных патриархов, и в частности Сербского патриарха.

Вместе с тем Константинопольский патриарх посылает в Москву авторитетную комиссию из виднейших восточных иерархов для ознакомления с делами Российской Православной Церкви. В состав комиссии, выезжающей в СССР, входят: митрополит Никейский Василий, митрополит Феатирский Герман, являющийся управляющим всеми греческими церквами в Западной Европе, митрополит Сартский Герман, являющийся обер-секретарем Константинопольского Патриаршего Синода, и начальник канцелярии Вселенского патриарха Христо Папанну.

Одновременно Вселенский патриарх признал Российский Синод официальным главой Российской Православной Церкви и запретил к священнослужению всех иерархов, бежавших из России в эмиграцию, во главе с Антонием Храповицким. Все эти иерархи предаются церковному суду”.

(Известия ЦИК, 1924, 1 июня, No 124.)

Для того чтобы уяснить себе всю “гениальность” проделки Евдокима – Василия Димопуло, следует вспомнить, что резолюция Константинопольского Синода нигде не была опубликована. Мало того, она даже не была переведена с греческого на русский язык.

Фальсификация была настолько грубой, что ей не мог поверить ни один сколько-нибудь богословски грамотный человек. Как известно, Российская Церковь с 1448 года является автокефальной и совершенно независимой от Константинопольского патриарха: “отстранить русского патриарха” Константинопольский патриарх имел примерно столько же прав, сколько английский король – отстранить председателя Совнаркома. Что касается “комиссии восточных иерархов”, то она так и осталась на берегах Босфора: из всех перечисленных в Синодском послании лиц только один -Герман Феатирский – прибыл в СССР, однако прибыл с небольшим опозданием – на 21 год: он прибыл в 1945 году, по иронии судьбы, чтобы принять участие в выборах патриарха Алексия.

Тем не менее на неосведомленную в церковных делах публику это сообщение должно било, по мысли инициаторов проделки, произвести совершенно ошеломляющее впечатление. Понятно, это впечатление могло быть очень непродолжительным. Но этого и не требовалось. Следовало лишь сделать открытие Великого Предсоборного Совещания помпезным, произвести фурор, а там всегда можно было сослаться на неофициальный характер сообщения (газетчик перепутал, телеграф соврал и т. д.), на неточность перевода и т.д.

Одержав эту грандиозную газетную победу, синодалы ринулись во весь опор к открытию Великого Предсоборного Совещания…

Для того чтобы уяснить себе характер и значение Совещания, интересно проанализировать его состав, сравнив с Собором 1923 г.

На Предсоборном Совещании было представлено 400 депутатов. На Соборе 1923 г. – 476 человек. Зато на Предсоборном Совещании было 83 епископа, тогда как на Соборе 1923 г. – архиереев было всего 62.

Так же, как перед Собором 1923 года, перед Предсоборным Совещанием происходили выборы по епархиям. Епархиальные съезды избирали по 2 человека на Собор. Архиереи считались членами Совещания, назначенными Синодом, из 83 архиереев восемь носили титул митрополита, 29 -архиепископов, остальные 46 – епископов.

Таким образом, перед нами не “Великое Предсоборное Совещание”, а новый обновленческий Собор.

Еще больше это подтверждается порядком дня Предсоборного Совещания. В порядке дня были следующие вопросы:

1. Положение в Русской Православной Церкви. Докладчик – митрополит Евдоким.

2. Тихоновский вопрос. Докладчик – архиепископ Александр Крутицкий (Введенский).

3. О соборности, митрополитанском строе и патриаршестве – проф. Покровский.

4. О борьбе с атеизмом. Докладчик – архиепископ Александр.

5. О борьбе с сектантством. Докладчик – проф. В.З.Белоликов.

6. Доклад о каноничности Собора 1923 года и Синода. Проф.Попов.

И прочие мелкие вопросы.

Уже из этого перечня вопросов, занимающих Предсоборное Совещание, видно, что меньше всего члены Совещания думали о Вселенском Соборе. Если можно употребить сравнение из геометрии. Константинопольское Предсоборное Совещание и Московское – это две параллельные линии, и трудно было думать, что они пересекутся, даже в бесконечности.

10 июня 1924 года распахнулись ворота 1-го Дома Советов. Это уже в пятый раз за последние два года они раскрылись перед духовенством:

начиная с августа 1922 года в 1-м Доме Советов происходили два съезда группы “Живая Церковь”, один съезд СОДАЦа, Собор 1923 года и вот – Великое Предсоборное Совещание. О его открытии официальный обновленческий журнал повествует в торжественно-эпическом стиле.

“10 июня 1923 года в Москве открылось Предсоборное совещание. Утром в Храме Христа Спасителя совершено было моление Христу Спасителю 38 епископами и многочисленным духовенством. Вечером же собравшиеся депутаты приглашены в здание бывшей Духовной семинарии.

В двухсветном зале, на возвышенной эстраде, находились все митрополиты, несколько избранных епископов и два греческих архимандрита – представители Вселенского патриарха Константинопольского и патриарха Александрийского. Весь зал заполнен депутатами. На таррасах и у входных дверей теснились посетители.

Председатель Священного Синода митрополит Евдоким открыл Совещание такими словами: “Именем Великого Архиерея и Господа нашего иисуса Христа объявляю Великое Предсоборное Совещание открытым”. Почетным председателем Совещания провозгласили Вселенского патриарха Константинопольского Григория VII. Председатель Священного Синода пригласил всех присутствующих к исповеданию веры. Все громко пропели Символ Веры.

Письменных и телеграфных приветствий к Предсоборному Совещанию, полученных из России и других стран, оказалось так много, что невозможно все прочесть.

Приветствие от Константинопольского патриарха Григория VII читал представитель его архимандрит Василий по-русски. Затем огласили приветствия от Грузинской церкви, от Сербской, американских церквей и обществ и много других. Первое совещание началось и закончилось молитвою”.

(Церковное обновление, 1924, No 7–8.)

Об обстановке, царившей на Совещании, повествует в гораздо менее почтительной форме наш старый знакомый А.Иркутов из газеты “Безбожник”, реплику которого о дне, проведенном в покоях патриарха, мы приводили выше.

На раз в своей статейке “Живой труп” Иркутов дает столь же тенденциоpye. и пропитанную ненавистью, острую и потому не лишенную интер’. совку Совещания.

“Евдоким, председательствующий на Совещании, – живой символ обновленчества. Он с гордостью носит белый клобук с бриллиантовым крестом, важно подставляет руки для поцелуев и уезжает с заседаний на лихаче. Все как раньше! Председательствуя, неимоверно актерствует, подпускает слезу. Битых шестнадцать минут стараюсь вытянуть из него что-нибудь определенное. Куда там! Ни да, ни нет. В глаза прямо не смотрит. Норовит схватить рукой за плечо (у Тихона та же привычка).

– Как вы полагаете, тихоновшина умерла?

– Да… да… конечно…

– Но тихоновщина сильна?

– Несомненно… да… да…

– Ваше совещание будет иметь большое значение?

– О да.

– Но все-таки не решит дела?

– Разумеется.

Что “да”, что “разумеется” – никак не поймешь. Петр Сибирский. Высокий крепкий мужик с умным и хитрым кресть янским лицом. Широкоплечий, здоровый, как бык. Ему бы землю пахат Во время заседания поглядывает в сторону представителей печати и пол мигивая, улыбается нам. Особенно ехидны и часты его улыбочки во воемя “ученого” трактата Введенского. Когда я его расспрашиваю, встречаю полную готовность и определенные ответы. Нет. В совещание он не верит Никакого толка! Да, тихоновщина сильна. Особенно в массах. Обновленцы сделали здесь большую ошибку. Они поставили ставку на белых попов Зря. Они в Сибири сразу построили все на “мирянах”. А в общем он здесь так – для виду. Не обновленец он и не тихоновец. Просто хороший, хозяйственный мужик. Крепко держится за свою богатую маслом и мясом, широкую, привольную Сибирь.

Миряне.

Спор идет горячий. Толпа попов окружила двух мирян. Одного старого, лысого, с лицом почечника, другого – молодого, зло посматривающего на поповские рясы. Спор идет о том, о чем совещание и не говорило вовсе, но что верующее крестьянство интересует крепко. Нужно ли согласие прихода при назначении попа? Старик за то, что нужно. Попы, разумеется, против. Молодой молчит и только посматривает. Аргументы старика простые и умные. Приход должен знать, кого ему дают. А то сунут всякую сволочь.

Спорят горячо, шумно, и вдруг старик не выдерживает:

– Что вы мне тычете – благодать, благодать! Христа вы продали, вот что! Никакой благодати на вас, христопродавцы вы длиннорясые!

Попы, как стая воронья, разлетаются во все стороны. Старик посылает им вслед нелестные словечки, а молодой, до сих пор молчавший, совершенно неожиданно прибавляет:

– Да что там! Только одна есть власть советская, только советская. – И злые глаза его пронизывают чернорясников, отлично понимающих всю уместность, на первый взгляд, неуместной фразы.

По последнему слову техники.

Был в порядке дня Великого Совещания вопрос о борьбе с неверием. Под таким названием значится официальный доклад епископа Введенского, и думалось, что посвящен этот доклад будет безбожным агитаторам, коммунистам, комсомольцам и методам борьбы с ними. Но не так склалось, як годилось. О коммунистах и комсомольцах, равно как и об антирелигиозной пропаганде осторожный епископ-обновленец предпочел помолчать. Его трехчасовой доклад был посвящен тому, как научным путем, с помощью математики, астрономии и медицины можно доказать существование Бога и историчность Иисуса. Наполнившие зал попы с величайшим вниманием ловили каждое слово докладчика и усердно записывали почти весь доклад целиком. Они, против которых выступают до зубов вооруженные знанием лектора и докладчики, они, для которых наука – могила, учились искусству передергивать, подтасовывать и фальсифицировать научные истины в своих поповских интересах.

Епископ Введенский.

Странный вид у этого человека. Высокого роста, какой-то несуразный развинченный весь, с нервно подергивающимся лицом. Гладко выбрит. Едва заметная крохотная остренькая бородка и черные квадратики на месте усов. Волосы коротко острижены и кокетливо взбиты сбоку. Белая ряса болтается на нем, как на вешалке, а из-под рясы кокетливо выглядывают острые носки модных белых туфель и франтоватые, наутюженные, “со складкой” синие брюки. Вместо огромной панагии у него на золотой цепочке изящный медальончик.

Говорит, как хороший актер в сильной драматической пьесе. То возвышает голос до крика, то понижает его до шепота. В нужные моменты подпускает слезу. Порой доходит до истерики, порой долго, долго молчит, закатывая глаза к небу, прикрывая лоб рукой. Во все время доклада руки его в широких рукавах рясы ни одной секунды не остаются без движения. Они мечутся вокруг туловища, описывают встречающиеся и расходящиеся круги, взмывают над головой, вытягиваются по направлению к залу. Словом, епископ Введенский учит не только рассказом, но и показом.

Его научный багаж, несомненно, обширен. Епископ Введенский – человек с высшим образованием. Епископ Введенский говорит на нескольких европейских языках. Епископ Введенский читал массу книг и обладает недюжинными познаниями в философии, математике и медицине…

(Далее следует целый абзац грубой ругани Иркутова по адресу А.И.Введенского, который мы, по чувству элементарной брезгливости, опускаем. – Авт.)

Когда епископ кончил, попы чествовали его как нового апостола. Поднесли ему титул доктора богословия, просили его открыть для попов школу, выразили пожелание напечатать и распространить епископскую галиматью. А Введенский, человек с высшим образованием, знающий несколько иностранных языков, сведущий в философии, математике, астрономии, медицине, ответил буквально следующее: Я одно скажу, отцы и братие. Когда я предстану на Страшном Суде – а все там будем – то скажу Богу: может, я был самым ничтожным из творений Твоих, но я любил Тебя, о Господи!”

Это после трехчасового доклада с математическими формулами и выдержками из сочинений европейских писателей. Вот уж подлинно сумасшедший дом”. (Безбожник, No 23–24, с. 6–7.)

В действительности на Совещании происходило следующее: в первый день своей работы, по сложившемуся уже шаблону, Совещание приняло приветствие Советскому правительству. Так как это приветствие было написано Евдокимом, то оно отличалось особо высокопарным и напыщенным стилем.

“Великое Всероссийское Предсоборное Совещание Православной Российской Церкви, открывая свои работы, обращается к Правительству СССР со словами привета, чувствуя в этом моральную потребность, особо усугубляемую ныне открытым признанием Правительства СССР Вселенским патриархом Григорием VII.

Скованная по рукам и ногам гнетом царизма, Русская Православная Церковь лишь Октябрьской Революцией возвращена в родную стихию свободного развития, которой была лишена многие века. Декрет об отделении церкви от государства дал юридическую и фактическую возможность стоящей на почве безусловной лояльности Церкви создать новые формы жизни Церкви, сохраняя свою вечную сущность. Перед Совещанием стоят многие весьма сложные проблемы. Одной из главнейших является полное и безусловное отмежевание от Тихона и контрреволюции, опасных для правильного развития подлинной христианской работы Церкви.

Православная Церковь, еще на Соборе 1923 года безусловно и окончательно разорвавшая связь со всякими видами реакции (религиозной и политической), никогда не сойдет с этого единственно правильного и канонами Церкви предуказанного пути чисто религиозного своего развития.

Великое Российское Предсоборное Совещание отмечает перед церковно-общественным русским и зарубежным миром, что всему этому оно обязано великим принципам советской государственности, предоставившей впервые за всю Русскую историю действительную свободу совести. Поэтому с глубоким удовлетворением Великое Всероссийское Предсоборное Совещание приветствует Рабоче-Крестьянскую власть трудящихся, единственную во всем мире подлинно давшую своим великим декретом об отделении церкви от государства, планомерно и твердо проводимым в жизнь, ту свободу, которой не имела Церковь при изжитом самодержавии”.

(Известия, 1924, 23 июля, No 166, с. 6.)

Это было очень мило: журналисты благосклонно, хотя и несколько насмешливо улыбались в своих ложах, и никто не думал о том сверхнеожиданном сюрпризе, который поднес Евдоким в последний день Совещания.

До последнего дня Совещания было, однако, еще далеко, и день 11 июня 1924 г. прошел гладко и спокойно.

Все шло по заранее намеченной программе: митрополит Евдоким сделал доклад об общем положении Церкви. Доклад митрополита начался, как это можно ожидать, ругательной характеристикой патриарха.

Касаясь личности Красницкого, митрополит Евдоким характеризует как отщепенца, изменившего своему делу, и указывает, что в то время, как Красницкий только думает организовать епархиальные управления, Синод их организовал.

“Отсутствие политиканства и интриган ства, характеризующее деятельность Синода, дают ему возможность с успехом проводить те или иные Ходатайства перед гражданской властью”.

Далее Евдоким выкинул такой фортель, какой буквально ошеломил собрание.

“Так, например, получено разрешение возвратить из Соловецкого монастыря раскаявшихся в своей контрреволюционной деятельности священнослужителей. Митрополит отметил при этом, что уже получено прошение от Илариона, в котором он кается в саоих заблуждениях, а также признает Синод”. –

(Церковное обновление, 1924, 15 июля, No7–8, с. 1.)

В то время имя Илариона в Москве был: о у всех на устах. Каждый в Москве, когда произносили имя Илариона, понимал, что это идет речь о знаменитом богослове и иерархе – Верейском архиепископе. Весть о присоединении к Синоду одного из столпов “тихоновщины” потрясла съезд, немедленно вышла за стены 1-го Дома Советов и обошла всю Москву. При этом почти никто не заметил, что митрополит Евдоким, говоря об Иларионе, опустил его титул, назвав его просто по имени.

Как выяснилось впоследствии, речь шла всего лишь о совершенно безвестном старообрядческом архимандрите Иларионе, написавшем покаянное письмо из Уфимской пересыльной тюрьмы в Синод.

В протоколе, напечатанном в обновленческом журнале, под именем Илариона появилось сокращенное обозначен.и.е титула: “арх.” (что можно понимать и как “архиепископ” и как “архимандрит”). Весть о “покаянии” Илариона продолжала гулять по Москве в течение месяца.

У читающих эти строки может сложиться впечатление, что митрополит Евдоким был беспринципным человеком, шулером и авантюристом. Однако сложна душа человеческая, и нет ничего ошибочнее, как судить о человеке на основании отдельных его поступков. По словам К.С.Станиславского, “важны не отдельные куски жизни:, а сквозное действие, которое проходит через жизнь”.

“Я, может, только по вторникам и четвергам дурак, а по пятницам я умнее его”, – говорит Федька Каторжный у Достоевского. Тот же Евдоким проявил себя через несколько дней как смелый и честный человек, составив документ с требованиями к правительству, не утратившими значения и сейчас, и затем прожил 12 лет в бедности и забвении, упорно

отказываясь пойти на уступки, несовместимые с велениями совести.

Чем, однако, объяснить, что этот образованный и честный человек пускался порой на такие недостойные приемы? Объяснения следует искать в том “американском” периоде жизни Евдокима, о котором он всегда так охотно и часто вспоминал. “По существу, я русский американец – Америка для меня так же дорога и близка, как Россия”, – говорил он неоднократно. И если внимательно читать полемические выступления Евдокима, то очень легко заметить их “американский” стиль. Любая его речь, если изменить собственные имена, могла бы быть с успехом произнесена где-нибудь в Калифорнии или Техасе местным конгрессменом, кандидатом в сенаторы или претендентом на президентское кресло. Отсюда патетика, позерство, неумеренное хвастовство достижениями своей партии. И приемы дискредитирования своих противников такие же, какие употребляются в Америке во время избирательных кампаний, где “блеф” – сеяние сенсационных слухов, которые потом опровергаются, считается (разумеется, в известных пределах) дозволенным делом.

В своем докладе на Предсоборном Совещании “московский конгрессмен” не преминул похвалиться достижениями. Надо сказать, что он имел некоторые основания хвалиться.

“Касаясь церковно-просветительной работы, митрополит Евдоким констатировал, что восстановлен учебный комитет, указал на наличие в Москве и Ленинграде высших духовных семинарий, отметил работу издательского отдела, который уже выпускает два журнала: “Вестник Священного Синода” и “Христианин”. Оба эти органа являются беспартийными.

Что касается лекционной работы, то, по словам митрополита Евдокима, ее вел архиепископ А.И.Введенский, который за десять месяцев объездил две трети больших городов России и провел 150 лекций. Далее митрополит Евдоким констатировал создание иностранного отдела и рассказал об успехах обновленчества в Америке (создание особой епархии из 115 приходов во главе с епископом Иоанном Кедровским)”.

(Известия, 1924, 5 июня, No 127, с. 6.)60

После доклада Евдокима, которого слушали невнимательно, так как трескучий пафос первоиерарха быстро надоедал и утомлял, Совещание приняло соответствующую резолюцию, которую мы печатаем в приложении к настоящей главе, и, замирая от предвкушения грядущего наслаждения, перешло ко второму пункту порядка дня “Тихоновский вопрос”, докладчиком по которому был А.И.Введенский. Впрочем, этот первый доклад Введенского (через несколько дней был второй – о борьбе с атеизмом) также не отличался особым блеском. Эти два доклада Введенского, сделанные им на съезде, как бы две половины его души: второй доклад – гениальное прозрение и космические глубины. Первый (о Тихоне) – образцовое изложение затрепанных обновленческих пошлостей. Правда, и этот доклад люди слушали, затаив дыхание, но уж таков был этот человек, – делать что-либо неталантливо он просто органически не мог и не умел.

В прениях по докладам Введенского выявились определенные разногласия среди членов Совещания.

“Введенский находит, – гласит газетный отчет о докладе, – что вопрос о ликвидации тихоновщины и выяснение взаимоотношений с той группой которая идет за Тихоном, является самым животрепещущим в решениях Совещания. Введенский указывает, что одна часть внутрисоборной группы обратилась к президиуму Совещания с запиской, в которой требует возвращения Тихону титула патриарха и предлагает посадить его на место председателя Синода “временно… до самой смерти”.

От нас ждут мира с Тихоном, продолжает Введенский, но мы не хотим мира с ним.

Введенский констатирует, что желание мира с Тихоном диктуется скорее мотивами экономического характера, нежели церковного. Тихоновские нэпманы, очевидно, привлекают шатающихся обновленцев. Но истинные церковники, по словам Введенского, не могут поступиться истиной, которая для них дороже всего.

Далее Введенский дает следующую оценку общественно-церковной деятельности Тихона:

Будучи епископом царского времени, Тихон всегда пользовался особой симпатией правительственных кругов. Рядовой епископ, с достоинствами и недостатками рядового же епископа, он заслужил эти симпатии своей верностью царю, и не по интеллектуальному развитию, не по моральным качествам он выдвигался, а лишь своей принадлежностью к “Союзу русского народа”. Революционным жребием он был вынесен на патриарший престол.

Что было за прикрытием этого престола, об этом надлежащую оценку дал Собор 1923 года, который лишил его всех великих титулов и возвратил в первобытное состояние. Но так было в мае прошлого года, а через месяц-два Тихон кается, условно прощается, лишенный сана патриарха, надевает на себя все его знаки.

Введенский констатирует, что за время его поездок по СССР ему приходилось на диспутах сталкиваться с б. меньшевиками и б. эсерами, которые, будучи людьми нецерковными, горячо ратовали за Тихона61.

– Но весь секрет полишинеля, – продолжает Введенский, – заключается в уверенности бывших людей, что старое вернется.

– Нас уверяют, что мы красные, – продолжает Введенский, – в таком случае, тихоновцы вдвойне красные.

Однако, несмотря на все перекрашивания, он остается той же самой фигурой, вокруг которой группируются те же графы и князья, правда, несколько вылинявшие и загоревшие. Поэтому мы не можем питать доверия ни к Тихону, ни к тихоновцам.

В прениях по докладу Введенского приняли участие две группы. Первая в подавляющем большинстве выразила сочувствие положениям докладчика, а другая предлагала выискать пути примирения с тихоновщиной.

В заключительной речи Введенский указал на всю несостоятельность выдвинутого положения “шатающихся обновленцев”, мотивируя тем, что тихоновщина неразрывно связана с Тихоном, а сам Тихон – с Карловацким Собором, Антонием Храповицким и Кириллом Владимировичем, “А обновленцы, – говорит Введенский, – не питают любви к идеологам реакционных вожделений, и ничего общего между ними быть не может”.

Далее Введенский, ввиду обращения к нему членов Совещания с просьбой характеризовать личность Красницкого, дал ему следующую оценку:

– Красницкий – бывший член “Союза русского народа”. Во время дела Бейлиса он заявил, что евреи пьют кровь христиан. Будучи студентом Духовной академии, он написал доклад на тему “Социализм – от дьявола”. И теперь нет ничего удивительного, если один бывший член “Союза русского народа” подал руку другому.

По докладу А.И.Введенского Предсоборное Совещание постановило обратиться ко всей Православной Церкви с воззванием…”

(Известия ЦИК, 1924, 13 июня, No 133.)

После того как было прочитано и принято длинное, блестящее по форме и отвратительное по содержанию воззвание – настоящий политический донос на тихоновскую церковь, Совещание перешло к второстепенным вопросам. В полупустом зале профессор-канонист Покровский читал по конспекту доклад “О соборности, митрополитанском строе и патриаршестве”.

“Предсоборное Совещание должно заявить, – предлагал профессор, – что в основу строительства церковного должно быть положено в качестве его незыблемого догматического канонического фундамента соборное начало, которое, будучи построено по принципу активного участия всех элементов церкви (епископата, клира и мирян), должно последовательно и открыто проникать во все церковно-правительственные органы, начиная с “малой церкви” в пределах одного уездного викариата и кончая Поместным Собором целой Русской Церкви.

Исходя из этого, Предсоборное Совещание считает необходимым восстановить древнеканонический митрополитанский строй с его регулярными ежегодными соборами, требуемыми церковными канонами”.

Далее предлагалось отменить навсегда патриаршество, как институт, восходящий своими историческими корнями к идеалам языческого Рима, и “коросту на теле церкви”.

Члены Предсоборного Совещания остались, однако, довольно холодными к митрополитанскому строю, так и к “коросте на теле церкви” и большую часть доклада в подавляющем своем большинстве провели в прогулках по Москве, так что когда дело дошло до голосования резолюции, в зале осталась столь ничтожная кучка делегатов, что митрополит Евдоким объявил резолюцию принятой без голосования, ввиду отсутствия возражений.

Несколько больший интерес вызвал доклад проф. Попова “О каноничности Собора 1923 г. и Синоде”.

По этому докладу разгорелись очень жаркие прения, и здесь выступили с открытым забралом представители различных группировок. Ленинградский протоиерей о. Евгений Запольский (из Казанского собора), иде-лог “умеренных обновленцев”, выступал с пламенным призывом к миру и говорил о необходимости использовать все возможности для ликвидации раскола.

Идеологами крайне левого направления оказались сибиряки – Петр Блинов и Георгий Красноярский. Сибиряки упрекали членов Предсоборного Совещания в реакционности по отношению к Собору 1923 года и поедлагали членам Совещания быть более решительными, так как “обновленческое движение подготовлено историей”.

Наконец, наступили последние дни Совещания: 16 июня выступил архиепископ Александр Введенский с докладом “О борьбе с атеизмом”. Стенограмма этого доклада – одного из самых сильных произведений русской апологетики, к сожалению, не уцелела, как и многие другие произведения (ненапечатанные) Александра Ивановича – стенограмма исчезла в недрах МГБ в 1937 году во времена Ежова, при аресте В.З.Белоликова, который был хранителем и редактором произведений А.И.Введенского.

Исходной точкой концепции знаменитого апологета была система Анри Бергсона.Как и модный тогда французский философ, русский богослов усматривал в основе мира творческий импульс, который познается через интуитивное “знание”. Самое понятие “творческого импульса” было у Введенского шире и глубже, чем у Бергсона.

Вселенная является сплетением противоположных, действующих с лихорадочной быстротой, перекрещивающихся и отталкивающихся токов. Сумма этих многообразных токов есть динамика бытия. Оперируя общей и частной теорией Эйнштейна, Александр Иванович математически (в высшей математике он также был представителем своеобразной концепции) показывал, как из переплетения многоразличных энергетических лучей созидается материя. Основой науки является поэтому высшая математика – она вскрывает высшую закономерность, лежащую в основе природы. Пифагорейство, с его знаменитым тезисом “в основе мира лежит число” – оживало и наполнялось у А.И.Введенского новым содержанием. Высшая математика, по Введенскому, это промежуточное звено между творческим импульсом, который познается лишь интуитивно, и его реалистическим отражением, каким является эмпирическая наука. Математика – не эмпирика и не метафизика – это пограничная область человеческого знания – она имеет дело не с материей и не с духом. Число это нечто среднее между чистой абстракцией и конкретным понятием. Символ и реальность, динамика и статика. Далее идут естественные науки, которые вскрывают оболочку видимого мира, препарируют ее относительность, бренность.

Соприкасаясь с Шопенгауэром, Введенский рассматривает природу как покрывало Майи – светлую лазурь, покрывающую внутренность океана.

С огромной эрудицией, на бесчисленном количестве примеров из физики, химии, биологии (причем привлекались все разделы этих наук, и работы крупнейших ученых Европы Введенским к этому времени бьт проштудированы, как это видно из его конспектов, – около 2000 работ четырех европейских языках) Введенский показывает, как естественны науки в конечном итоге упираются в “число” – в нематериальную закон мерность – в высшую математику.

“Именно в силу своей всеобщности, универсальности понятие “Бог безгранично. Всякое логическое определение Бога, – говорил Введено кий, – мы отвергаем потому, что оно было бы ограничением Бога”.

“Всюду и везде мы упираемся в бесконечность – и бесконечность есть Бог. Однако, если нельзя логически расшифровать идею Бога и дать логическое определение (логически можно лишь подойти к идее Бога) – то возможно глубинное, интуитивное познание Бога. Богословие, как математика и музыка, является пограничной областью между абсолютной статикой и динамикой бытия, и дальше начинается сама высшая динамика бытия, которая открывается человеку лишь в религии”.

Человеческое сознание бессильно проникнуть в эту сферу – туда ведет лишь религиозная интуиция. Бессмысленно отрицать религию, говорил А.И.Введенский, так же как бессмысленно отрицать музыку. Можно опровергать логическое определение – нельзя опровергать интуицию – она является высшей несомненной реальностью.

И далее Введенский переходит к христологии. Иисус Христос есть перекрестная точка Вселенной: живое воплощение Бога. Все пути сходятся в нем: Божественное и человеческое, бесконечное и конечное, абстрактное и конкретное, интуиция и сознание, религия и философия.

И закончил свой грандиозный доклад А.И.Введенский мастерским изложением всех доказательств историчности Иисуса Христа, не оставив буквально камня на камне от “мифической теории”.

И вот настал последний день Предсоборного Совещания. Большой день.

Митрополит Евдоким после молитвы снял с себя белый клобук, положил на председательский стол, надел пенсне, развернул мелко написанные листки:

– От себя лично имею честь внести проект петиции в Совнарком.

И начал читать.

После преамбулы, составленной в обычных общих выражениях, последовали следующие абзацы:

“Великое Предсоборное Совещание находит, что наступил момент для пересмотра в законодательном порядке взаимоотношений между церковью и государством соответственно изменившимся условиям и выдвинутым самой жизнью требованиям. Наши ходатайства по их содержанию и юридической природе распадаются на две главные группы:

А. Введение того, чего еще нет.

Б. Поправки к тому, что уже существует.

А

1 Дополнение к нормальному уставу религиозных общин в том его

где говорится о праве общин избирать себе служителей культа. Предсоборное Совещание ходатайствует обусловить это право следующим дополнением: “в согласии с внутренним уставом данного религиозного [доп0] тес согласия епархиального или викариального управления Звание-разъяснение НКЮ от 25 августа 1922 г. No 512).

2 Для ограждения двадцаток и приходских советов от вторжения в их тав кулацких и других отрицательных элементов двадцатки и приходские рты утверждаются лишь с визой епархиального и викариального управлений.

3 Никто из граждан СССР во имя свободы совести за свои религиозные убеждения не подвергается никаким ограничениям, в частности:

а) принятие на себя гражданином СССР обязанностей служителя культа не лишает его общегражданских прав;

б) учащиеся в вузах и других учебных заведениях не исключаются из них за свои религиозные убеждения (основание: мысль незабвенного Владимира Ильича Ленина, нашедшая отражение в письмах председателя ВЦСПС ко всем профорганизациям). (Революция и церковь, 1924, No 1–2.)

4. В согласии с пунктом 3 нашей петиции служители культов и члены их семей имеют право:

а) состоять членами приходских советов;

б) состоять членами профсоюзов;

в) обучать своих детей в государственной школе, наравне со всеми трудовыми гражданами;

г) состоять членами кооперативов, сельскохозяйственных и ремесленных артелей, просветительных кружков и других дозволенных для граждан СССР трудовых объединений;

д) организовывать кассы взаимопомощи;

е) открывать епархиальные и викариальные попечительства для бедных духовного звания.

5. Необходимо в срочном порядке пересмотреть и законодательно урегулировать больной и острый вопрос о так называемых церковных домах и квартирах для священнослужителей, а также и о сторожах при церквах. Вопрос этот не имеет до сих пор единообразной практики, почему на местах разрешается произвольно и служит источником неудовольствия широких масс. В означенных домах крайне нуждаются и органы епархиальных и викариальных управлений.

6. Налоговая система в отношении к церковным общинам и служителям культа должна быть радикально переработана. До настоящего времени налоговая система не считается с действительными поступлениями как в Церковных общинах, так и с доходностью служителей культа, игнорируя массовую отчетность и запись братских пожертвований, чем и объясняется непомерное взыскание и совершенно неправильные ставки обложения общин и Духовенства. Установление ставок фининспекция должна производить в общегосударственном порядке, т.е. с привлечением общин и духовенства, как обычно практикуется в отношении других свободных профессий. Применительно к государственным налогам взимаются сборы на местные нужды.

7. Присутствие детей до 18-летнего возраста вместе с родителями за богослужением и участие их в качестве певчих, прислуживающих в алтаре и т.п. не рассматривается как нарушение принципа свободы совести и потому допускается беспрепятственно. Инструкционное разъяснение о преподавании Закона Божия на дому и об исключении псаломщиков из категории служителей культа (Известия ВЦИК, 1924, No 131) необходимо оформить в общегосударственном законодательном порядке.

8. Открытие пастырских школ и издание духовных книг и журналов, по постановлению епархиальных съездов, допускается беспрепятственно.

9. Для успокоения широких народных масс в распоряжение Всероссийского Священного Синода возвращается обратно Троице- Сергиева Лавра, а равно чудотворные иконы и мощи, взятые в музей.

Б

1. Все граждане СССР за одну лишь принадлежность к числу религиозных общин и приходских советов не должны подвергаться никаким незакономерным ограничениям и в своих общегражданских и профессиональных правах. Сюда входят:

а) увольнение со служб и работ;

б) лишение избирательных прав;

в) исключение из профсоюзов;

г) лишение прав на пенсию;

д) лишний налог на посевы.

Незаконное ограничение граждан, избираемых в приходские советы и двадцатки, имеет своим последствием подневольный уход из приходских советов лучших людей и отдает руководство церковной жизнью в руки кулацких, нэпмановских и других отрицательных элементов.

2. Служители культов и члены их семейств получают право:

а) поступления на гражданскую службу (основание: НКЮ и НКВД, 1923 г., 14);

б) на социальное обеспечение (Революция и церковь, 1922, с. 47);

в) на нарезку земельного надела (циркуляр НКЗ No 20 от 23 февраля 1923 г.);

г) освобождение от принудительного привлечения к трудовой повинности (декрет СНК от 10 декабря 1918 г. и циркуляр НКЮ от 3 января 1919 г.)

3. Необходимо строго подтвердить всем органам власти на местах беспрепятственном отправлении публичных религиозных обрядов и церемоний, которые строго вытекают из потребности культа и основываются обычаях верующих. Сюда относятся:

а) крестные ходы при проводах покойников на кладбище, крестные ходы к рекам, прудам и колодцам в особые установленные дни, как то: Крещение, Преполовение, первый Спас, а также хождение причта по домам прихожан с молитвою перед Рождеством и Пасхою, в праздники Рождества и Пасхи и другие местные праздники;

б) совершение богослужений в ночное время, т.е. от 12 часов ночи до 6 часов утра в праздники Рождества, Крещения, Пасхи, Нового года, Страстного четверга и субботы;

в) совершение треб и молитвословий по домам прихожан, что уже по ходатайству Всеукраинского Православного Синода осуществлено в пределах УССР (циркуляр Укр.НКВД от 11 марта 1924 г. за No788).

4. На основании постановления ВЦИК от 6 октября 1924 г. освобождаются от гербового и местного сбора все первичные справки из ЗАГСов о рождении, браке, смерти и разводе.

5. Служители культов и приходские советы беспрепятственно ведут приходскую книгу записей церковных актов: крещение, венчание и отпевание умерших.

6. Постановления власти на местах о закрытии храмов производятся не раньше, как они будут утверждены ВЦИК.

7. Согласно действующим узаконениям, днями отдыха считаются воскресные дни и замена их другими днями не допускается.

Празднование Пасхи и других церковных праздников происходит одновременно с Православной Церковью, согласно с распоряжениями Всероссийского Священного Синода.

8. Сборы на содержание храма и за отправление культа, производимые особо уполномоченными от религиозных общин лицами, согласно инструкции НКВД и нормальному уставу, допускаются беспрепятственно (циркуляр НКВД УССР от 11 марта 1924 г. No777, § 4).

9. Церковные библиотеки находятся в ведении группы верующих, без их согласия, произвольно, не могут быть отчуждаемы.

10. Церковь и служители культа в законодательном порядке ограждаются от публичных оскорблений и издевательств (основание – Инструкция НКЮ и НКВД 1923 г.)”. (Церковное обновление, 1925, No1, с.46–47.)

Спокойным и размеренным тоном, без обычного пафоса, читал первоиерарх петицию.

По широкому охвату вопросов, по глубокому пониманию церковной жизни, по смелой постановке насущных вопросов эта петиция была действительно выдающимся документом.

Принятием этой петиции закончилась работа Великого Предсоборного Совещания.

От А.Краснова-Левитина.

Выражаю сердечную благодарность пастору Евгению Фоссу, без чьей инициативы не могло бы быть осуществлено настоящее издание, а также Сергею Баньковскому за дружескую помощь.

#Очерки_по_истории_русской_церковной_смуты

А.Левитин, В.Шавров: «Контрапункт»

Год 1922-й и весна 1923-го – захватывающая трагическая симфония русской церкви. Лето 1923 года и последующие полтора года – контрапункт.

И так же, как контрапункт музыкального произведения есть переплетение различных мелодий и музыкальных тем, так лето 1923 года – это причудливое переплетение самых разнородных тенденций, веяний и религиозных исканий эпохи. И все это группируется вокруг одного события – неожиданного, внезапного освобождения патриарха Тихона и возвращения его к кормилу церковной власти…

В мае, после закрытия Собора 1923 года, положение, казалось, стабилизировалось. Высший Церковный Совет отныне был единственным органом церковной власти, обновленческие епископы служили в полупустых кафедральных соборах, А.И.Введенский совершал пропагандистские турне по стране. Е.А.Тучков принимал у себя в кабинете деятелей ВЦС.

Что думали о религии, какими установками руководствовались по отношению к ней люди, игравшие главную роль в политической жизни страны? Ответом могут быть высказывания двух известных государственных деятелей той эпохи.

“Религия должна являться частным делом для коммунистической партии? – иронически вопрошал на заседании Исполкома Коминтерна 12 июня 1923 года Г.Е.Зиновьев. – Ведь это же вопиющее противоречие с марксистской точки зрения. Из нашей Российской коммунистической партии мы часто исключаем отдельных людей, даже таких, которые пять лет боролись против белых, только за то, что они венчались в церкви. А образованный марксист т. Хеглунд пишет такие странные статьи… Мы не допустим какого-либо необузданного похода против религии, но систематическую марксистскую антирелигиозную пропаганду мы, разумеется, должны вести. Нет никакого сомнения, что делать это надо крайне осторожно и умело. Не далее как сегодня мне в другом собрании пришлось сказать нашим грузинским товарищам: не торопитесь слишком с закрытием церквей в Грузии, ведите антирелигиозную пропаганду гораздо более осторожно и умело и т.д. Само собой понятно, что в городе мы ведем свою пропаганду иначе, чем в деревне.

Но чтобы мы провозгласили религию частным делом по отношению к партии, это просто неслыханно”. (Правда, 1923, 15 мая, No 131, с. 4).

“Тов. Зиновьев задал вчера вопрос: почему теперь вдруг всплыл религиозный вопрос? – вторил своему коллеге Н.И.Бухарин. – Объективно возникновение вопроса в данный момент имеет и может иметь только один смысл: во всей Европе травят Советскую Россию вследствие якобы религиозных преследований, которые будто имеют место в России. Именно в этот момент некоторые европейские коммунисты хотят доказать, что русские коммунисты – варвары, но что они-де не такие, они-де “гуманные” и никогда не будут преследовать попов, не говоря уже о казнях…

Религия – это проклятая идеология, которая имеет глубокие корни в душе современного человека. Поэтому мы должны и можем терпеть людей, которые еще религиозны, которые еще находятся на полпути к революционному пониманию. Мы можем иметь терпение, пока мы этих людей не сделаем сознательными. Но отсюда нельзя делать вывода, что партия не должна заниматься антирелигиозной пропагандой. Тов. Хеглунд разъяснил мне, что даже в “Азбуке коммунизма” сказано, что мы должны с осторожностью вести борьбу против религии. Это совершенно естественно. Среди рабочих мы должны применять другие методы борьбы против религии, чем среди крестьян, среди которых мы должны быть более терпеливы”. (Правда, 1923, 18 июля, No 132.).

“Спасайте Тихона! – сделалось лозунгом международной контрреволюции, – писал он же в “Правде” 27 июня 1923 года, – той, которая должна была поднять самые темные массы и придать видимость крестового похода против Советской России. Резюме этой кампании мы имеем в знаменитой ноте Керзона, который всей мощью Британской империи вступился за “Божье дело, за мученика-патриарха”, стараясь извлечь его из пасти большевиков”. (Передовая статья “Конец гнусной комедии”. Правда, 1923, 27 июня, No 141.). В эти дни антирелигиозная пропаганда как будто затихает. Однако во всем чувствуется, что это лишь затишье перед бурей. Московские храмы открыты. Однако храмы Троице-Сергиевой Лавры, в которых уже два года назад прекращено богослужение, превращены в музей. Монахи, оставленные временно при Лавре, служат в качестве гидов. В Свято-Троицком соборе открыто лежат мощи величайшего русского святого. Комсомольцы и комсомолки издевательски хихикают и отпускают иронические замечания. Парни демонстративно стоят в шапках, и тут же сотни людей, преклоняя колени, молятся у поруганных мощей и благоговейно лобызают череп преподобного. Среди прикладывающихся не только русские. “Католическая церковь чтит преподобного Сергия!” – воскликнул однажды здесь молодой экзальтированный поляк и тут же благоговейно приложился к мощам, не обращая внимания на улюлюкание комсомольцев. Тут же, у мощей и у порогов храмов, во дворе Лавры, происходят импровизированные, горячие диспуты между верующими и молодыми антирелигиозниками. Стаи голубей мирно реют около утихших колоколен…

Антирелигиозные диспуты, шумные и страстные, не утихают во всех городах и селах России. Имя Введенского приобретает все более широкую популярность. Весной 1923 года в Политехническом музее впервые он скрещивает оружие с А.В.Луначарским. Это был конец мая, и темой диспута была только что вышедшая во Франции книга Анри Барбюса “Иисус против Христа”. Диспут был назначен по инициативе ОКС (Общество культурной связи с заграницей), и председательствовала на этом диспуте руководитель ОКС О.Д.Каменева.

Луначарский приехал за пять минут до начала. У входа он столкнулся со своим оппонентом. Подойдя к нему первым, нарком обменялся с Введенским крепким рукопожатием. Обдав обновленческого Златоуста запахом тонких заграничных духов, он галантно уступил ему дорогу при выходе на эстраду.

Оба оратора импровизировали свои речи. Луначарский говорил легко и свободно, в тоне светской беседы, пересыпая свою речь анекдотами, остротами, не повышая голоса, без жестикуляции и пафоса. Произношение слов на иностранный манер (“режиссер”, “мебель”) завершало впечатление высококультурного человека – европейца.

Введенский начал в том же тоне. Однако в середине речи произошел перелом. Введенский заговорил о главе в книге Барбюса под названием “Кто-то прошел!”. И речь Введенского стала порывистой, трепетной, нервной. Взволнованно говорил он о шагах, которые слышатся в истории, о шагах, которые отдаются в каждом сердце… “Кто-то прошел, кто-то прошел! Разве не слышите вы, что кто-то прошел”, – восклицал он, как бы пораженный каким-то внезапным видением и как бы прислушиваясь к чему-то. И публика, собравшаяся в обширном зале, ерзала на стульях и беспокойно переглядывалась, где-то уже слышались приглушенные рыдания. О.Каменева пожимала плечами.

“Высококвалифицированный религиозный гипнотизер”, – бросил Луначарский реплику, после диспута переданную Введенскому. А оратор уже ничего не слышал и не видел – на него, как он сам любил говорить, -“нашло”. От развязной светской манеры не осталось и следа, на трибуне стоял оратор, который говорил большие слова о Христе, единственной светящейся точке в истории. Без него все в мире бессмысленно, хаотично, не нужно. Мир без Христа – это уродливая карусель отвратительных масок, лишь один клубок свивающихся в конвульсиях тел… Размахивая руками и позабыв о прыгавшей и перевертывавшейся у него на груди панагии, Введенский броско и смело рисовал картину человеческих необузданных страстей, от которых содрогаются небо и земля. Он рисовал эту картину и сам как бы пугался ее, восклицая в лихорадочном забытьи: “Но все же кто-то прошел! Кто-то прошел! Разве вы не слышите, что кто-то прошел? Ведь нельзя же жить, если никто не прошел!”

И в конце речи он потряс весь зал, говоря об этом “кто-то”. Кто-то — это Христос, Вечный, Живой, Сияющий в нетленной красоте – Единый, Кто указывает человеку истинный путь…

Восторг был всеобщим. Аплодировали все: тихоновцы и обновленцы, сектанты и старообрядцы, свободомыслящие интеллигенты и даже многие атеисты…

И после диспута, когда Введенский, весь под впечатлением своего выступления и еще ничего не видя и не слыша, столкнулся с кем-то в дверях, его остановили со словами: “Кажется, кто-то прошел!” Это был Луначарский. “Моя жена хочет познакомиться с вами”, – любезно заметил он и подвел Введенского к своей молодой жене Н.А.Розенель.

И как раз в эти дни, 23 мая 1923 года, в 11 часов вечера в келью патриарха Тихона вошел коренастый человек с бритой головой: “Я – Крыленко. В интересах следствия я считаю необходимым перевести вас в другое место. Прошу вас приготовиться к переезду”.

– Но куда же я еду? – спросил патриарх.

– Вы это увидите. Во всяком случае, ничего плохого с вами не сделается, и вы будете все время находиться под защитой закона.

На другой день народ, собравшийся к воротам Донского монастыря, обнаружил, что покои, в которых жил заключенный патриарх, пусты — исчезли и охрана, и он сам. А через некоторое время донские монахи шепотком сообщили, что вчера вечером патриарха увезли на Лубянку.

23 мая 1923 года начался загадочный тридцативосьмидневный период пребывания патриарха Тихона в тюрьме…

Весть о переводе патриарха (“бывшего патриарха”, как называли его в это время в официальных документах и в газетах) быстро пронеслась по Москве, всколыхнула церковные круги, достигла ушей иностранных корреспондентов, проникла за кордон. Тучков информировал деятелей ВЦС о том, что в ближайшее время состоится процесс патриарха. Перевод патриарха в тюрьму, считали в Троицком подворье, это непосредственная прелюдия к процессу. Правда, несколько озадачивало странное молчание прессы, которая вдруг как в рот воды набрала и как бы совершенно забыла о существовании патриарха. Зато иностранная пресса была переполнена сообщениями из Москвы, Говорили о том, что Антонин подал докладную записку во ВЦИК с просьбой смягчить участь патриарха. Митрополит опроверг в газетах это сообщение, однако в своем письме в “Правду” сделал несколько замаскированных выпадов против Е.А.Тучкова.

“По поводу заметки в заграничной газете “Дни” от 26 мая 23 г. No171 о моих шагах в сторону б. патриарха Тихона, – писал он в этом письме, – могу свидетельствовать, что никакой записки ни Совнаркому, ни ЦК РКП я не подавал и не находил к тому побудительных мотивов. После принципиального и церковно-общественного решения участи б. патриарха Тихона перед судом Собора подготовлять общественное мнение к гражданскому процессу не могло вытекать из русла церковно-обновленческих движений, а потому и муссирование общественного мнения, особенно в голодных местностях, против б. патриарха Тихона не могло войти в задание обновленческой церкви. “Снявши голову, по волосам не плачут”. Осудивши б. патриарха Тихона, обновленческая церковь всякую агитацию за или против осуждения Тихона тем самым сделала излишней”.

Последние строки письма станут понятными, если учесть, что Тучков неоднократно указывал деятелям ВЦС на необходимость подготовить общественное мнение к суду над Тихоном, особенно в тех местах, в которых свирепствовал голод. При всей разноголосице, которая существовала тогда в общественном мнении относительно патриарха Тихона, все сходились в одном – патриарх никогда не увидит свободы. О нем говорили уже как о покойном, – в провинции передавали известия о расстреле патриарха. Никто ничего точно не знал. Говорить об освобождении патриарха — это значило говорить о чуде. Впрочем, были и такие, что ждали чуда.

Одним из популярнейших московских священников был в то время о. Алексей Львович Мечев – настоятель церкви св. Николы, что в Маросейке. О. Алексей ввел у себя строго уставную службу и сплотил вокруг своего храма общину из горящих духом людей, объединенных глубокой религиозностью и евхаристическим общением (частое причащение было нормой религиозной жизни в общине о. Мечева). “Мечевец” – это было в то время синонимом строго православного человека. К общине о. Мечева принадлежало много интеллигентных людей. “Мечевцем” был, между прочим, знаменитый Н.Бердяев.

В 1923 г. о. Алексей был тяжело больным человеком. В день его именин – 30 марта к нему пришли его друзья, и престарелый священник, поблагодарив за поздравление, заявил: “Я скоро умру, но в день моих похорон будет величайшая радость для всей русской церкви”.

Эти слова многие вспомнили через четыре месяца, когда тотчас после освобождения патриарх поехал служить панихиду на могиле похороненного в этот день о. Мечева.

Однако в начале июля 1923 г. всякого, кто стал бы говорить об освобождении патриарха, сочли бы сумасшедшим. Ничто как будто не предвещало этого освобождения: 11 июня 1923 г. вышла “Инструкция о порядке регистрации религиозных обществ и выдаче разрешений на созыв съезда таковых”. В этой инструкции имелся следующий пункт, явно направленный против автокефалистов: “Статья 7. Религиозные общества, не зарегистрировавшиеся в указанном порядке в трехмесячный срок со дня опубликования настоящей инструкции в “Известиях ВЦИК”, считаются закрытыми”. (Церковное обновление, Рязань, 1923, No 11, с.3). Этот пункт, казалось, должен был совершенно покончить со всякими остатками “тихоновщины”, так как органы власти категорически отказывались регистрировать какие-либо православные общины, не находящиеся в общении с ВЦС.

Эта инструкция, написанная наркомом юстиции Курским и заместителем наркома внутренних дел, знаменитым Белобородовым, имеет, несомненно, историческое значение, так как она устанавливает тот противоречащий Конституции СССР принцип “регистрации” (практически это означает прямое вмешательство государства в церковные дела), который, к сожалению, существует до сего дня.

Основной политической тенденцией этих дней является стремление втиснуть церковь в рамки религиозного культа, ограничив ее этими рамками как только возможно, с чем, разумеется, не может согласиться ни один верующий христианин, помнящий Завет Божественного Учителя – не только исповедывать, но и распространять всячески, везде и всюду внедрять Его учение – “проповедовать Евангелие всякой твари”.

Не мог, разумеется, согласиться с этим и столь искренний и глубоко религиозный человек, как Антонин Грановский. 17 июня 1923 года им был опубликован программный документ “Союза церковного возрождения” -“Азбука церковной реформы”. В этом довольно сумбурном документе отстаивается совершенно явная тенденция, которую можно выразить словами: “Свободная Церковь в социалистическом государстве”, причем “свобода Церкви” здесь мыслится прежде всего как свобода религиозной пропаганды.

“Союз, – говорится в декларации, – ставит целью устроение церковной жизни в условиях советской действительности. Союз принимает советский строй внутренне, считая, что нерелигиозная власть есть лучшее условие подлинной свободы церкви. Союз принимает постановление II Поместного Собора об отношении к Советской власти, признает в ней силу энергизма и законность ее, так как она своим мотивом, как власть трудящихся, выставила нравственную квалификацию труда, улучшение быта широких трудовых масс, уравнение всех в обязанности трудиться и в праве на средний достаток жизни. Союз принимает цель революции – создать не одно платоническое, но бытовое братство в человеческом общежитии и рассматривает социализм как подход к этому укладу с внешней технической стороны. Однако, учитывая опасность уклона одних механических и экономических мер в сторону преобладания силы, т.е. этический полурелигиозный фактор, Союз одобряет декрет об отделении церкви от государства, видит в нем освобождение церкви от крепостной службы.

Государство заявляет этим, что оно не хочет ханжить, а от духовенства и религиозных аппаратов не требует полицейских услуг.

Исходя из декрета об отделении церкви от государства, Союз определяет положение культа в государстве на положении частного сообщества. Союз будет существовать на общих началах, дозволенных и зарегистрированных государственной властью.

Союз обязан принимать и исполнять все распоряжения государственной власти, не содержащие в себе отвержения религиозных принципов.

Союз приветствует разрешение свободной пропаганды, так как столкновение мнений рождает мысль.

Союз создает комитеты действия для возвышения морального действия религии и вызывает силы на состязание с антирелигиозной пропагандой”.

(Известия ВЦИК, 1923, 17 июня, с.2.)

Эта декларация, написанная митрополитом Антонином в течение получаса, накануне опубликования, появилась на страницах “Известий” благодаря любезности редактора Ю.Стеклова, широко мыслящего, образованного человека, который уважал Антонина.

В этих заметках великого, хотя и часто ошибавшегося иерарха светит глубокая мысль, и идеалы, им сформулированные (“Свободная независимая церковь в социалистическом государстве”), соответствуют религиозным чаяниям, пока еще далеким от осуществления и в наши дни.

Между тем идеи Антонина все больше входили в противоречие с повседневной практикой ВЦС, в которой руководящую роль играли теперь В.Красницкий и А.Новиков. А.Введенский в основном занимался в это время идеологическими вопросами. 20 июня он уехал в очередное турне с диспутами. В это время Красницкий, видимо, не без санкции Тучкова, решил покончить с Антонином.

24 июня 1923 г. он вошел в ВЦС с предложением “предоставить владыке долгосрочный отпуск для поправления здоровья”. Антонин был, однако, не из тех людей, от которых можно отделаться таким образом. Он ответил настоящей обвинительной речью, в которой назвал Красницкого “подлым интриганом и рясофорным лакеем”. Досталось и Введенскому, которому Антонин бросил обвинение в “моральном вырождении”. О ВЦС он выразился как о “шайке короткогривых проходимцев”, и заявил о своем близком разрыве с этой организацией. Обескураженные этой бурей члены ВЦС не сказали в ответ ни одного слова. Красницкий, который хотел обойтись без скандала, был смущен.

Однако ВЦС в заседании 24 июня приняло решение об освобождении Антонина от всех занимаемых им постов и увольнении его на покой. “Постановлением Президиума ВЦС от 25 июня с. г. митрополит Антонин уволен на покой от должности митрополита Московского и устранен от должности Председателя Высшего Церковного Совета”, – сообщалось в циркуляре, разосланном по епархиям за подписями зам. председателя ВЦС Красницкого и управляющего делами Президиума Новикова.

ВЦС, таким образом, 24 июня 1923 года оказался обезглавленным. Красницкий, который стал хозяином положения, подыскивал сговорчивого иерарха в преемники Антонину. Ни он, никто другой не ожидали такого сюрприза, который последовал через два дня.

27 июня 1923 года в “Правде” и “Известиях” появился следующий документ:

“Постановление Верховного Суда об освобождении Василия Белавина (бывш. патриарха Тихона).

16 июня Тихон обратился в Верховный Суд со следующим заявлением:

“Обращаясь с настоящим заявлением в Верховный Суд РСФСР, я считаю необходимым по долгу своей пастырской совести заявить следующее: будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен по отношению к Советской власти враждебно, причем враждебность из пассивного состояния временами переходила в активные действия, как то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 году, анафематствование в том же году власти и, наконец, возражение против декрета об изъятии церковных ценностей в 1922 году. Все мои антисоветские действия за немногими неточностями изложены в обвинительном заключении Верховного Суда.

Признавая правильность решения Суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, т.е. освободить меня из-под стражи.

При этом я заявляю Верховному Суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции. 16 июня 1923 г. Патриарх Тихон (Василий Белавин)”.

Судебная Коллегия по уголовным делам Верховного Суда от 25 июня 1923 г. в составе председателя т. Карклина и членов тт. Галкина и Челнокова постановила:

Ходатайство гражданина Белавина удовлетворить и, руководствуясь 161 и 242 ст. Уголовно-процессуального кодекса, ранее принятую в отношении его меру пресечения от суда и следствия – содержание под стражей – ОТМЕНИТЬ”.

(Известия, 1923, 27 июня, No 141, с. 1.)

Еще до того как вышли газеты, всю Москву облетела весть об освобождении патриарха. Верующие и неверующие церковные завсегдатаи и люди, не бывавшие в церкви в течение десятков лет, с одинаковым интересом относились к сенсационному известию. Разводили руками, пожимали плечами, недоверчиво качали головами, и никто не мог сообщить ничего достоверного.

Раньше всего известие об освобождении патриарха пришло в маленький деревянный домик на окраине Москвы, в котором проживал старый московский извозчик Кирилл Иванович, который в течение пяти лет (с 1917 по 1922 г.) возил патриарха. Рано утром сюда явился неизвестный товарищ в кожаной куртке с портфелем в руках и предложил Кириллу Ивановичу быть в 12 часов дня с фаэтоном на Лубянке, у гостиницы “Россия” (там тогда помещалась ЧК). На встревоженный вопрос извозчика посетитель, слегка улыбнувшись, ответил: “Не бойтесь – своего старого хозяина на волю повезете”.

Кирилл Иванович, боясь верить, запряг фаэтон. Тут же он послал сказать об этом Яше Горожанкину – пятнадцатилетнему пареньку, который был до ареста посошником у патриарха. (Яков Евгеньевич Горожанкин умер в 1960 г. в Москве. До конца жизни пользовался всеобщим уважением как глубоко религиозный, честный человек.) Его родители известили об этом знакомых. Когда в час дня патриарх прибыл к Донскому монастырю, его встретила довольно большая толпа.

Впрочем, известие об освобождении патриарха просочилось и другими путями: в 12 часов дня у подъезда ЧК уже дежурило несколько столичных репортеров, один из них сделал исторический снимок.

Ровно в 12 часов из одного из подъездов вышел высокий старик, в патриаршем куколе и шелковой рясе. На груди у него сверкала драгоценная панагия. Однако на ногах были старые галоши без сапог. Он по-прежнему держался величаво и прямо, однако заметное дрожание обеих рук и восковая бледность лица говорили о том, что долгие месяцы заключения не прошли даром.

Выйдя из подъезда, он осмотрелся по сторонам, и в это самое время старый картинный кучер Кирилл Иванович, соскочив с облучка, без шапки повалился в ноги старцу – освобожденному узнику Василию Ивановичу Белавину – Тихону, Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси.

Благословив извозчика и трижды облобызавшись с ним, патриарх затем также благословил и облобызался с Яшей и стал усаживаться в фаэтон. В толпе репортеров защелкали аппараты. Люди в кожаных куртках бесстрастно, с каменными лицами, наблюдали эту сцену.

“В Донской монастырь”, – тихо сказал патриарх. Кучер тронул лошадей. В этот самый момент за подножку уцепилась какая-то женщина, проходившая откуда-то (видимо, с рынка) с подушкой. “Подушку для Святейшего, – воскликнула она. – Подарок от чистого сердца”, – и положила подушку на колени Яше. Святейший издали благословил ее и, улыбнувшись, сказал: “Ну вот, теперь у меня и подушечка есть”. Снова повторил: “Поедем, Кирилл Иванович, в Донской монастырь”.

Как мы уже указывали, у Донского монастыря патриарха ожидала большая толпа. Почему они пришли в Донской монастырь? Патриарх здесь никогда не жил и лишь находился в заключении. Была ли это народная интуиция, или уже заранее просочились с Лубянки какие-то слухи, но факт остается фактом: не успел патриарх подъехать к воротам монастыря, его буквально забросали цветами, почти вынесли его на руках. Послышались приветственные возгласы и рыдания. С монастырской колокольни раздался трезвон. Архимандрит Алексий – настоятель монастыря в сопровождении нескольких монахов подошел к Святейшему под благословение. Патриарх молча его благословил и с ним облобызался. При желании патриарх мог бы ему напомнить кое о чем: ровно тринадцать месяцев тому назад, когда арестованный патриарх тоже подъехал к Донскому монастырю, по его просьбе его подвели к собору. Он хотел помолиться – архимандрит Алексий, однако, категорически отказался открыть двери храма в неурочный час и не вышел из своих покоев.

Теперь двери собора были открыты настежь. Войдя в храм, патриарх приложился к Престолу, опустившись на колени, помолился перед иконой Донской Божией Матери и затем прошел в свои покои, где он в течение года находился в заключении. Здесь стояла веселая суматоха – во всем чувствовался праздник. В передней патриарха встретил толстый, веселый архимандрит Анемподист и патриарший келейник Яков Сергеевич с женой. Это были до ареста самые близкие, домашние люди. С ними патриарх всегда шутил, балагурил и чувствовал к ним горячую привязанность. Когда однажды о. Анемподиста арестовали, патриарх о нем волновался, ездил хлопотать, однако все же не удержался от шутки: “Вот еще одну церковную ценность изъяли – Анемподиста”. Вместе с о. Анемподистом навстречу патриарху вышло еще одно близкое ему существо – кошка, к которой он привязался во время своего заключения в Донском монастыре. Патриарх сидел за самоваром, с кошкой на коленях, а вокруг творилось нечто невообразимое: епископы, священники, миряне проходили через крохотные покои сплошным потоком, отвешивая патриарху земные поклоны. Иностранные корреспонденты щелкали фотоаппаратами. Весь монастырь, площадь перед монастырем, прилегающие улицы были переполнены народом. Лишь вечером патриарх, уединившись, начал писать.

Написанное, несомненно, им самим его первое воззвание было напечатано в ближайшие дни в газетах всего мира. Написанное впопыхах, среди спешки и суматохи, оно носит на себе следы той обстановки, среди которой оно было написано. Может быть, именно потому в нем нет той приглаженности и искусственности, которой характеризуются все официальные документы. Больше, чем когда-либо, в этом воззвании чувствуется живой человек.

“Архипастырям, пастырям и пасомым Православной Церкви.

Более года прошло, как вы, отцы и братия, не слышали слова моего. Тяжелое время переживали мы, и особенно эта тяжесть сильно сказывалась на мне в последние месяцы. Вы знаете, что бывший у нас Собор месяц тому назад постановил лишить меня не только сана, но даже и монашества, как “отступника от подлинных заветов Христа и предателя Церкви”.

Когда депутация Собора 8 мая объявила мне такое решение, я выразил протест, так как признал приговор неправильным, как по форме, так и по существу.

По апостольскому правилу 74 епископ зовется в суд епископами, если он не послушает – зовется вторично через посылаемых к нему двух епископов, и когда не явится, Собор произносит о нем решение, “да не мнится выходу имети, бегая от суда”. А меня не только не ввели на суд, а даже не известили о предстоящем суде, без чего формально и приговор не имеет силы и значения.

Что касается существа дела, то мне ставят в вину, будто я “всю силу своего морального и церковного авторитета направлял на ниспровержение существующего гражданского и общественного строя нашей жизни”.

Я, конечно, не выдаю себя за такого поклонника Советской власти, какими объявляют себя церковные обновленцы, возглавляемые Высшим Церковным Советом, но зато я не такой враг ее, каким они меня выставляют. Если я в первый год существования Советской власти допускал иногда резкие выпады против нее, то делал это вследствие своего воспитания и господствовавшей тогда на Соборе ориентации. Но со временем многое у нас стало изменяться и выясняться, и теперь, например, приходится просить Советскую власть выступить на защиту обижаемых русских православных в Польше, в Гродненщине, где поляки закрыли православные храмы. Я, впрочем, еще в начале 1919 года старался отмежевать Церковь от царизма и интервенции и в сентябре того же года выпустил к архипастырям и пастырям воззвание о невмешательстве Церкви в политику и повиновении распоряжениям Советской власти, буде они не противные вере и благочестию.

Посему, когда нами узналось, что на Карловацком Соборе в январе 1921 г. большинство вынесло решение о восстановлении династии Романовых, мы склонились к меньшинству о неуместности такого решения. А когда в марте 1922 года стало нам известно обращение Президиума Высшего Церковного Управления за границей о недопущении русских делегатов на Генуэзскую конференцию, мы упразднили самое это Управление, учрежденное с благословения Константинопольского патриарха.

Отсюда видно, что я не такой враг Советской власти и не такой контрреволюционер, каким меня представляет Собор.

Все это, конечно, мною было бы раскрыто на Соборе, если бы меня туда позвали и спросили, как и следовало, чего, однако, не сделали. Вообще о Соборе ничего не могу сказать похвального и утешительного. Во-первых, состав епископов его мне кажется странным. Из 67 прибывших архиереев мне ведомы человек 10–15. А где же прежние? В 46 правиле Двукратного Константинопольского Собора говорится: “По причине случающихся в Церкви Божией распрей и смятений, необходимо и сие определить: отнюдь да не поставляются епископы в той церкви, которой предстоятель еще жив и пребывает в своем достоинстве, разве сам добровольно отречется от епископства, – то подобает прежде привести к концу законное исследование вины, за которую он имеет удален быть, и тогда уже по его низложении вывести на епископство другого, на место его”. А у нас просто устранили и назначили других, часто вместо выборных.

Во-вторых, как на бывшем Соборе, так и в пленуме Высшего Церковного Совета, входят только “обновленцы”, да и в епархиальных управлениях не может быть член, не принадлежащий ни к одной из обновленческих групп (параграф 7). Это уже насилие церковное… Кто и что такое церковные “обновленцы”? Вот что говорил и писал о них еще в 1906 году мыслитель-писатель, ставший впоследствии священником, Вал. Свенцицкий:

“Современное церковное движение можно назвать либеральным христианством, а либеральное христианство – только полуистина. Душа, разгороженная на две камеры – религиозную и житейскую, не может целиком отдаться ни на служение Богу, ни на служение миру. В результате получается жалкая полу истина – теплопрохладное, либеральное христианство, в котором нет ни правды Божией, ни правды человеческой.

Представители этого христианства лишены религиозного энтузиазма, среди них нет мучеников, обличителей, пророков. И союз церковно-обновленных – это не первый луч грядущей апокалиптической жены, облаченной в солнце, а один из многих профессиональных союзов, и я убежден, – говорит Свенцицкий, – что настоящее религиозное движение будет не это и скажется оно совсем не так”. (Вопросы религии, 1906, вып. 1, с. 5–8.)

И с этим нельзя не согласиться, если обратить внимание на то, что занимает наших обновленцев, что интересует их, к чему они стремятся. Прежде всего выгоды, чины, награды. Несогласных с ними стараются устранить, создают себе должности и титулы, называют себя небывалыми митрополитами всея Руси, архипротопресвитерами всея России, из викарных поспешают в архиепископы. И пусть бы дело ограничивалось бы названиями. Нет, оно идет дальше и серьезнее. Вводится женатый епископат, второбрачное духовенство, вопреки постановлениям Трульского Собора, на что наш Поместный Собор не имеет права без сношения с восточными патриархами, причем возражающие лишаются слова. Будем уповать, что и у нас, как говорится в послании восточных патриархов, “хранитель благочестия есть Тело Церковное”, т. е. народ, который не признает таких решений бывшего Собора.

Из постановлений его можно одобрить и благословить введение нового стиля календарного и в практику церковную. Об этом мы еще вопрошали Константинопольского патриарха.

Что касается моего отношения к Советской власти в настоящее время, то я определил его в своем заявлении на имя Верховного Суда, которым я прошу изменить меру пресечения, т.е. освободить меня из-под стражи. В том преступлении, в котором я признаю себя виновным, по существу виновато то общество, которое меня как главу Православной Церкви постоянно подбивало тем или иным ходом против Советской власти. Отныне я определенно заявляю всем тем, что усердие их будет совершенно напрасным и бесплодным, ибо я решительно осуждаю всякое посягательство на Советскую власть, откуда бы оно ни исходило. Пусть все заграничные и внутренние монархисты и белогвардейцы поймут, что я Советской власти не враг. Я понял всю ту неправду и клевету, которой подвергается Советская власть со стороны ее соотечественников и иностранных врагов и которую они устно и письменно распространяют по всему свету. Не миновали в этом обойти и меня. В газете “Новое время” от 5 мая за No 605 появилось сообщение, что будто бы мне при допросах чекистами была применена пытка электричеством. Я заявляю, что это сплошная ложь и очередная клевета на Советскую власть.

Бог мира и любви да будет с вами…

Донской монастырь, 28 июня 1923 г. Патриарх Тихон”.

Второй день после освобождения патриарха прошел в каком-то радостном угаре. В этот день патриарх отправился на извозчике через всю Москву на Лазаревское кладбище, к могиле о. Алексея Мечева. Слух о намерении патриарха посетить могилу популярного священника разнесся по Москве еще накануне. Тысячные толпы запрудили кладбище. Обновленческое духовенство было встревожено: как принять патриарха, если он зайдет в церковь. Святейший, однако, прошел мимо храма и последовал прямо к могиле протоиерея. Отстояв панихиду, которую совершал о. Анемподист, Святейший благословил народ и тут произнес свои первые слова к народу: “Вы, конечно, слышали, что меня лишили сана, но Господь привел меня здесь с вами помолиться”. И все кладбище огласилось криками:

“Святейший! Отец наш родной! Архипастырь, кормилец!”

Такого взрыва народного энтузиазма не видел еще ни один патриарх на Руси. К патриарху бросилась толпа, его буквально засыпали цветами, целовали его руки, одежду. Весь фаэтон патриарха был завален цветами. В течение трех часов патриарха не отпускали с кладбища, сплошным потоком шли народные толпы к нему под благословение. И тут было впервые объявлено, что Святейший будет служить в воскресенье литургию в Донском монастыре.

В тот же день патриарх принял представителя РОСТа (Российского Телеграфного Агентства) и дал свое первое после выхода на свободу интервью.

“В беседе с сотрудником РОСТа он очень хорошо отозвался о своем содержании под стражей.

– Первое время после ареста, – заявил патриарх, – я находился в Донском монастыре. Никаких стеснений я здесь не испытывал, кроме, конечно, одного – мне, как находившемуся под стражей, не позволяли совершать богослужение. В моем распоряжении находились две комнаты, в одной из которых я жил, а в другой обедал.

Был ли я доволен этой обстановкой, вы можете заключить из того, что теперь, будучи на свободе, я поселился в тех же самых комнатах. Как видите, комнаты хорошо обставлены…

– Свободное от молитвы время, – говорит Тихон, – я проводил в чтении. Следователь приносил газеты.

Так же хорошо Тихон отзывается о своем пребывании в ГПУ, где он

провел 38 дней.

– В заграничной печати, – говорит Тихон, – насчет этого носилась масса нелепостей. Сообщали, что меня пытали на электрическом стуле. Все это, конечно, вздор. Содержание было самое хорошее. У меня была в ГПУ прекрасная светлая комната. По моей просьбе для меня готовили отдельный обед, так как я ничего скоромного не ем. Разрешали мне гулять.

Тихон подчеркивает в беседе, что он решительно отмежевывается от внутренней и заграничной контрреволюции.

– Я целиком стал на советскую платформу. В то же время я думаю что церковь должна быть аполитичной, и в своей деятельности я буду твердо стоять на этом. Я проверю сведения о контрреволюционной деятельности Антония Храповицкого и других заграничных иерархов, я предложу им прекратить контрреволюционную работу, как несогласную со званием пастыря. Я думаю, что они меня послушаются. Ведь они меня еще признают… Ну, а если меня не послушаются, я их предам церковному суду.

– Что вы думаете делать в дальнейшем?

– Мне предоставлена свобода и, следовательно, право совершать богослужение. Я буду служить в Донском монастыре и в других местах куда меня пригласят верующие. Если народ захочет, он будет ходить ко мне на молитву. Если же не захочет, ничего не поделаешь – буду молиться один. Если у меня найдется достаточное количество приверженцев, то наше церковное объединение примет какие-нибудь организационные формы.

Решение поместного Собора о лишении его патриаршего сана Тихон не признает, считая его неканоничным.

– Собор осудил меня за контрреволюцию, но он этого не мог сделать, ибо судить меня за контрреволюцию может только Советская власть, и она будет меня судить. Кроме того, согласно апостольским правилам, при осуждении епископа церковный суд должен посылать за ним трех епископов по три раза, и только после отказа епископа явиться на суд последний может быть осужден заочно. А меня Собор даже не уведомил о том, что он будет обсуждать мою деятельность.

Я не верю искренности некоторых епископов, подписавших постановление поместного Собора. Как я могу верить, что Пензенский епископ Борис является искренним сторонником левейшей обновленческой группировки СОДАЦ, когда я знаю, что он в Государственной Думе был в числе националистов.

На вопрос сотрудника РОСТа – имеет ли обновленческое движение большое количество приверженцев, Тихон ответил, что сведений об этом пока не имеет, но полагает, что приверженцы имеются. Ведь теперь все епископы переженились. У каждого есть тесть или теща, свояки, девери. Все они, конечно, обновленцы.

В заключение Тихон говорит, что из всех постановлений Собора он согласен только с переходом на новый стиль”. (Известия, 1923, 29 июня, с. 5.)

Последние три дня недели, четверг, пятницу и субботу, в Донском пастыре шли лихорадочные приготовления к первому богослужению патриарха в воскресенье 1 июля 1923 года.

Сразу же после освобождения к патриарху явился епископ Иларион, который сразу становится в полном смысле этого слова правой рукой Патриарха в первые месяцы после его освобождения. Епископ Иларион Троицкий принадлежал к числу талантливейших образованнейших деятелей Русской Православной Церкви. Замечательный богослов, своеобразный и оригинальный писатель, иеромонах, а потом архимандрит, Иларион получил широкую известность в церковных кругах еще в дореволюционное время. Будучи инспектором Московской духовной академии, архимандрит Иларион проявил себя как энергичный и тактичный деятель, который умело смягчал непримиримо консервативную линию ректора Академии епископа Феодора. Сам архимандрит Иларион был умеренным консерватором. В своих статьях он разработал особую теорию согласно которой основой общественного развитии является сочетание двух противоположных тенденций – прогресса и преображения. Прогресс – это понятие, с точки зрения христианства, отрицательное – оно ведет к выращиванию материальных ценностей, к опошлению и огрублению человеческой души. Преображение – нравственное обновление – является, наоборот, явлением, с точки зрения христианства, положительным, и церковь должна всеми силами ему способствовать.

Концепция архимандрита Илариона была положительно встречена в среде богоискательской интеллигенции. Мысли архимандрита Илариона были очень близки ко многому из того, что в то время писалось и говорилось идеологами символизма. Нечто подобное, в частности, провозглашал А. Блок в одной из своих статей, в которой он столь же четко разграничивал понятия культуры и цивилизации. Под цивилизацией он подразумевал примерно то же, что архимандрит Иларион под прогрессом. В понятие культуры он вкладывал то же значение, что архимандрит Иларион в понятие “преображение”.

О. Иларион был ярким сторонником преображения Церкви – освобождения ее от оков казенной опеки и восстановления патриаршества.

На Соборе 1917–1918 годов молодой архимандрит был одним из самых ярых защитников идеи патриаршества: “Богохульный Петр кощунственно столкнул Священный Престол российских патриархов, – пламенно провозгласил он на Соборе, – наш Священный Собор должен восстановить и утвердить навеки этот Священный Престол”.

После избрания патриарха Тихона архимандрит Иларион становится его секретарем и главным консультантом по богословским вопросам. В 1921 году, за несколько месяцев до раскола, он был рукоположен во епископа Верейского, викария Московской епархии. Во время раскола, держась в тени, епископ был вдохновителем автокефалии.

Трудно было придумать для патриарха Тихона лучшего помощника, чем епископ Иларион. Великолепный, пламенный проповедник, умевший говорить просто и эмоционально, ревностный служитель алтаря, владыка Иларион пользовался огромной популярностью среди московского духовенства и буквально обожанием народа. Самая внешность – богатырский рост, белокурая борода, иконописные тонкие черты лица – импонировали своей величавостью, строгим изяществом, своеобразной картинностью. “Вот настоящий русский святитель”, – невольно приходила мысль каждому, кто видел Илариона.

Быстро поняв новую позицию патриарха, епископ сразу стал ее активным проводником. Он в эти дни переговорил с сотнями священников, мирян, монахов и монахинь. Он договорился с приходами о чине их присоединения к патриарху, разработал чин покаяния, принял тут же десятки обновленцев, пришедших к патриарху с покаянием.

Благодаря неукротимой энергии этого человека церковная организация в Москве была восстановлена в два дня. И что самое главное – епископ Иларион взял на себя тяжкое бремя переговоров с Е.А.Тучковым. После трехчасовых яростных споров было выработано следующее соглашение: патриарх издает еще одно воззвание к верующим, в котором должно яснее и громче прозвучать его раскаяние в политических грехах, осуждение церковной эмиграции должно быть высказано в более категорической форме, чем в первом воззвании. Однако Е.А.Тучков пошел на большие уступки: он согласился на издание “разъяснения” к инструкции 1 июня, которая фактически сводила на нет самую инструкцию. От принципа “регистрации” епископ Иларион категорически отказался, и Е.А.Тучков на ней не настаивал. Наконец, Е.А.Тучков согласился на значительное уменьшение налогового бремени, которое несли храмы и духовенство.

Обе стороны имели все основания быть довольными результатами переговоров: епископ Иларион тут же засел за сочинение нового воззвания, а Е.А.Тучков, приняв Красницкого, удостоил его краткой официальной пятнадцатиминутной аудиенции, сущность которой сам Красницкий через 11 лет характеризовал следующим образом: “Наш разговор, молодой человек (один из авторов этой работы тогда был действительно еще молод), можно охарактеризовать следующим образом:

Он был титулярный советник, Она – генеральская дочь. Он вздумал в любви ей признаться, Она прогнала его прочь”.

Менее удачной была встреча патриарха Тихона с архиепископом Феодором Поздеевским.

Архиепископ Феодор считался в те времена оплотом церковного консерватизма и строгого православия. Еще в дореволюционное время, будучи ректором Московской духовной академии и епископом Волоколамским, Преосвященный прославился своей нетерпимостью. В 1918 году он тотчас после Февральской революции ушел на покой и с тех пор жил в Даниловом монастыре, замкнувшись в суровой отчужденности. Строгий монах и безупречный аскет, знаток святоотеческого богословия и канонического права, владыка пользовался большим уважением его бывших учеников – архиереев, в числе которых было много ревнителей церковного благочестия.

Архиепископ Феодор во время своего свидания с патриархом предостерегал его против слишком больших уступок власти и против каких бы то ни было переговоров с обновленцами. (Епископ Иларион считал нужным оставить этот вопрос открытым.) Архиепископ остался недовольным свиданием: патриарх показался ему недостаточно твердым и властным. Самая манера говорить, свойственная патриарху, часто прибегающему к юмористическому тону, раздражала сурового монаха. “Все хи-хи, ха-ха, и гладит кота”, – ответил он одному из своих приверженцев на вопрос о том, как он нашел патриарха.

Это первое свидание архиепископа с патриархом определило дальнейшую роль архиепископа Феодора: до самой смерти патриарха Тихона Данилов монастырь играл роль оппозиции справа. Его сторонники были во много раз более “тихоновцами”, чем сам патриарх Тихон.

В это время в патриарших покоях появился еще один неожиданный посетитель – А.И.Боярский, экстренно приехавший из Петрограда и выразивший желание вступить в переговоры с патриархом. Визит А.И.Боярского, однако, не был успешен. О. Анемподист, выйдя к нему из патриаршего кабинета, вежливо ответил, что патриарх просит его извинить, но ничего общего он с “Живой Церковью” не имеет и потому вынужден отказать себе в удовольствии видеть ее лидеров.

Наконец, в воскресенье состоялось долгожданное первое служение патриарха. Желая дать наиболее объективное описание патриарших богослужений того времени, мы прилагаем здесь рассказ двух очевидцев, принадлежащих к двум враждебным лагерям.

“В воскресенье 1 июля б. патриарх Тихон совершил в Донском монастыре первую службу после освобождения своего из-под стражи, – писал сотрудник “Известий”. – Служил он с двумя епископами. Ожидания “непримиримых”, что народ после “повинной” Тихона и заявления его об отмежевании от внешней и внутренней белогвардейщины отшатнется от него – не оправдались.

Верующих пришло на службу много. Храм, коридор и паперть, и весь монастырский двор были усеяны народом.

Так как в церковь прошла только незначительная часть верующих, то по окончании обедни Тихон отслужил молебен на монастырском дворе, после чего в течение нескольких часов благословлял верующих.

В церкви Тихон обратился к собравшимся с кратким словом. Он говорил о необходимости для церкви совершенно отмежеваться от политики, считая крупной ошибкой то, что представители церкви не смогли сделать этого раньше.

– Теперь я освобожден от ареста и получил возможность снова совершать богослужение. Задача церкви – сеять учение Христа о мире, братстве, всепобеждающей любви. Взбаламученное страстями море человеческое теперь особенно в этом нуждается. И церковь должна выполнить эту основную задачу.

Касаясь церковного Собора, Тихон говорит о незаконности его постановлений, в частности, постановления по вопросу о низложении его как патриарха, ссылаясь на каноны, правила. Несколько иронических фраз Тихон бросил по поводу постановления Собора о женатом епископате.

В заключение он выразил радость, что верующие собрались на первое его богослужение в таком большом количестве.

В алтаре храма находились представители некоторых иностранных миссий и иностранные корреспонденты, которые производили фотографические снимки с отдельных моментов процесса облачения Тихона и его службы, говоря, что снимки предназначаются для заграничных иллюстрированных журналов.

– Ведь теперь о Тихоне говорит весь мир.

Молодой священник, говорящий на иностранных языках, давал им пояснения. Тихон дал обещание принять иностранных корреспондентов. Когда в церкви шла служба, на монастырском дворе верующие, разбившись на группы, оживленно комментировали заявление Тихона в Верховный Суд.

Отдельные лица разделяли ту точку зрения, что заявление Тихона — крупная, непоправимая ошибка. Ставили в вину Тихону, что он свое заявление написал по новой орфографии. Номер “Известий ВЦИК” с факсимиле заявления патриарха переходил из рук в руки, так как были скептики, усиленно распространявшие слухи, что Тихон никакого заявления не писал… В большинстве же кружков, групп слышалось иное. Заявление Тихона считалось в высшей степени своевременным и мудрым актом.

– Посмотрите, сколько здесь народа, подлинной демократии, и все только о том, что Тихон принял целиком советскую платформу. Теперь расхождения между народом и церковью нет. Поверьте, что когда Советская власть убедится, что в лице церкви она не имеет контрреволюционной организации, она совершенно изменит свое отношение к ней.

Тем не менее все же говорили, что некоторые епископы недовольны Тихоном и решили от него отмежеваться, а один из видных профессоров богословия, прочитав заявление Тихона, будто бы разрыдался и сказал:

“Все кончилось”, – и уехал на родину, в Смоленскую губернию.

В одной группе ворчали на толстовца Трегубова:

– И что он шатается, только смуту сеет…

Тихон получил ряд приглашений на служение, как в Москве, так и в подмосковных селах – Косино, Алексеевское и пр.

Тихон решительно отказывается служить в храмах “Живой Церкви”, считая, что он ничего не имеет с нею общего.

Из кругов, близких Тихону, сообщалось, что он намерен в ближайшее время выпустить “послание к верующим”, в котором изложит свое настоящее миросозерцание, выяснит задачи, стоящие перед церковью, и еще раз подчеркнет то, что он сказал в заявлении в Верховный Суд”. (Известия ВЦИК, 1923, 5 июля, No 146/1883, с. 5.)

Другие воспоминания принадлежат перу одной из восторженных почитательниц патриарха и отличаются панегирическим тоном. Мы приводим их здесь как характерный образчик настроений, охвативших в те дни значительные круги верующих.

“Я увидала его впервые 26 сентября 1923 года, – начинаются воспоминания, – после моего возвращения в Москву, в день храмового праздника у Славущего Воскресения, что в Барашах. Церковь эта построена в память обновления храма Воскресения Христова, в коем находится гроб Господень. Стоит она в Барашевском переулке у Покровки, где сохранился поныне дом графа Разумовского, с которым, по преданию, императрица Елизавета Петровна в ней венчалась. Подтверждается это, между прочим, тем, что на колокольне красуется золотая корона.

Толпа, собравшаяся около церкви, все увеличивается и постепенно заполняет переулок. Ждут патриарха Тихона, обещавшего служить в этот день. Стоят чинно, спокойно и тихо, никто никого не толкает, чтобы пробраться вперед. Более счастливые, в том числе и я, – размещаются по обе стороны притвора, при входе в храм. Эту толпу, благоговейно и радостно ожидающую своего любимого святителя, я также вижу впервые, и настроение ее передается и мне. Меня охватывает чувство напряженного ожидания, и мне кажется, что как только я увижу патриарха, совершится для меня что-то небывало радостное и значительное…

Утро серое, неприглядное. Моросит дождь. Вот подходит с Покровки архиерей. Ряса его внизу забрызгана грязью, в руке он несет круглую коробку со своей митрой. В толпе снимают шапки, его обступают, и все тянутся к нему за благословением. Но и это, к моему удивлению, происходит тихо и мирно. А владыка старается никого не обойти своим благословением, и лицо его также спокойно и радостно.

“Какая разница, – думается мне, – когда наши епископы разъезжали в нарядных каретах, их так не встречали. А если и собирались кучки зевак, то главным образом для того, чтобы полюбоваться на запряженную цугом и разукрашенную золочеными гербами митрополичью карету и бриллиантами на его клобуке. А теперь… смиренно они ходят пешком во всякую погоду. Никаким внешним великолепием они не окружены, а с каким почетом и благоговением встречает их народ… Отошли от них все блага мирские, и сами они стали не от мира сего…”

Владыка проходит в церковь, и вскоре на паперть выходит духовенство и клир и выносят патриарший крест. Этот древний крест всегда предшествовал русским патриархам, как в Москве, так и во время их служения – при каждом их выходе из алтаря. Со времени уничтожения в России патриаршества, в течение двух веков, патриарший крест, оставаясь без употребления, хранился как историческая ценность. Советские власти не позволили возить или носить его по улицам перед патриархом открытым, и потому его доставляли в церковь заранее и встречали им патриарха Тихона на паперти.

Церковный староста обращается к нам: если вы любите Святейшего, так называли его обычно москвичи, – пожалейте его и не подходите отдельно под благословение. Он еще не оправился после болезни и очень утомляется.

Затрезвонили колокола. Народ встрепенулся. Патриарха ждали с минуты на минуту.

И вдруг охватившее всех благоговейное безмолвие резко нарушается крикливыми, грубыми, нестройными голосами. Я вздрагиваю, точно от неожиданного удара. “Это что?” – вырывается у меня.

“Комсомольцев прислали, – отвечает спокойно сосед. – Вот они горланят безбожные песни. Тоже думают, что слушать мы их станем. Свою встречу задумали устроить Святейшему, да Бог не допустил. Промахнулись маленько – не вовремя затянули”.

А убогая старушка крестится широким крестом и молвит: “Прости им, Господи, не ведают, что творят”.

“Демонстрация” комсомола не удалась – лишь на несколько минут опередили они патриарха, а остановить свое шествие, повременить… надо думать, побоялись толпы, прошли и замолкли.

И тотчас на извозчичьей пролетке подъехал патриарх с митрополитом Крутицким Петром. Обедню Святейший всегда назначал в 10 часов и никогда не опаздывал.

Мимо нас провели его под руки. И когда мы увидели его старческое, больное, измученное и кроткое лицо, нам самим стало ясно, что ни чем его утруждать нельзя. Нельзя было и смотреть на него без боли сердечной, и вместе с тем радостно всколыхнулась душа…

Во время богослужения церковь была битком набита, но и тут царил порядок и тишина. Чувствовалось напряженное молитвенное настроение. Митрополит Петр сказал прекрасную проповедь, сам патриарх проповедей не говорил. После обедни он отслужил молебен, чем всегда заканчивалось его служение, и около 1 часу дня отбыл на том же извозчике к себе, в Донской монастырь…

Когда к патриарху Тихону обращались с просьбой служить в каком-либо из храмов московских, он никогда не отказывался. О патриаршем служении объявлялось в церквях заблаговременно, и радостная для всех весть быстро распространялась. Собравшаяся в этих случаях толпа все увеличивалась, и с наступлением весны, тепла и усиленного притока в Москву странников и богомольцев, эти толпы исчислялись тысячами. Ни один из московских храмов не мог вместить такое количество молящихся, и потому большинство оставалось в ограде церковной и даже вне ее…

Подъезжает патриарх на своем неизменном извозчике. Ему под ноги бросают цветы, и весь путь его ими усеян. Точно сотканный любовью народной ковер стелются они перед ним. А он идет смиренно, замедляя шаги, радостно и любовно осеняя всех своей благословляющей рукой… Радость сопровождала его всегда. Она точно излучалась им и передавалась окружающим. При виде его всяк забывал свои заботы и тяготы – они точно отходили куда-то, а вместе с ними отступали и все попечения житейские — суровая, переполненная скорбями, будничная жизнь.

“Вот он наш, перед Богом молитвенник и заступник и утешение наше”, – думалось всем, глядя на Святителя Земли русской.

Не попавши в храм, я, по примеру других, усаживаюсь на зеленую траву в тени развесистой березы и, как всегда, прислушиваюсь… Говорят преимущественно о Святейшем. Рассказывают все, что о нем знают и слыхали. Повторяют каждое его слово. Остановившуюся под соседним деревом его пролетку, разукрашенную с детским усердием цветами, обступают со всех сторон. А кучер, с высоты своих козел, с гордостью рассказывает о разных подробностях личной жизни патриарха. Его слушают с напряженным вниманием, как человека, стоящего близко к Святейшему. До революции он служил у княгини Голицыной и, вероятно, от щедроты своей бывшей барыни получил почти новую пролетку и рысистую вороную лошадь. Стал он московским “лихачом”, а Святейшего возил по усердию. Патриаршего кучера все знали в лицо, а многие величали его по имени-отчеству…

Кого только не было в этой толпе! Странники, пришедшие со всех концов России поклониться московским святыням и ее Святителю, монахи, сборщики на построение храма, нищие, калеки, убогие, юродивые и кликуши, старцы, старушки, подростки, крестьяне, рабочие, мастеровые и образованные – московские обыватели всех возрастов и кругов и бывших общественных положений и приезжие”.

(Вестник культуры, Париж, 1937, с. 50–53.)

Июль и август 1923 г. – время высшего расцвета популярности патриарха Тихона. “Его теперь в Москве на каждом углу засыпают цветами, – нехотя признавал А.И.Введенский, – никогда до ареста он не пользовался такой популярностью”.

В первых числах июля состоялось первое переосвящение храма: возведенный в сан архиепископа Иларион освятил собор Сретенского монастыря, перешедший от обновленцев к патриарху Тихону. Освящение производилось по великому чину. Храм как бы освящался заново (все, начиная с престола) – случай, невиданный в истории русской церкви. Этим подчеркивалось, что обновленчество оскверняет храм, подобно безбожию и ереси. Вслед за тем начались публичные покаяния священнослужителей — волна фанатизма прокатилась по Москве. Обновленцев выгоняли из храмов, избивали, говорили о них с большей ненавистью, чем о безбожниках.

Патриарх Тихон становится в это время центральной фигурой в мировом масштабе. Каждое его слово комментируется на тысячи ладов мировой прессой, его фотографии проникают в самые отдаленные уголки мира.

Наконец в середине июля начинается демонстрация кинофильма “Тихон после раскаяния”, в котором запечатлены его служение в Сретенском монастыре, панихида на Ваганьковском кладбище по архидиаконе Розове и ряд других служений.

Московские кинотеатры “Аре”, “Форум” и “Уран”, в которых демонстрировались 17–18–19 июля эти кинофильмы, осаждались толпами с раннего утра. Перекупщики мест продавали билеты по невероятно высокой цене (билет “на Тихона” стоил примерно столько, сколько на Шаляпина). Этот кинофильм вскоре перекочевал на европейские и американские экраны и всюду производил сенсацию.

Как относился сам патриарх к своей громкой славе, какой не пользовался ни один русский патриарх, ни до ни после? Он как бы ее не замечал: он по-прежнему принимал почти всех посетителей, со всеми был вежлив и внимателен, и добрая шутка всегда была на его устах. “Нет, нет, я неграмотен, писать не умею”, – отвечал он обычно всем, кто добивался от него автографа. Несмотря на сильную усталость и одолевавшую его почечную болезнь, он служил по два-три раза в неделю и каждый раз два-три часа благословлял народ. Он служил просто, без всякой аффектации и внешней экзальтации, но с глубоким религиозным чувством, как, вероятно, служил его отец, скромный торопецкий священник, фотографическая карточка которого стояла у него на столе в его новом кабинете в Донском монастыре. Только в момент причащения лицо его просветлялось большим внутренним чувством, и он надолго больше, чем положено, застывал, склонившись перед Престолом с Телом Христовым на дрожащих старческих руках.

Между тем со всех концов Руси к патриарху стекались новые люди: в начале июля приехал к нему из Средней Азии рукоположенный в его отсутствие епископ Лука (профессор В.Ф.Войно-Ясенецкий). Владыка Лука был рукоположен в домашней обстановке архиепископом Андреем (Ухтомским) и каким-то другим случайным архиереем в тот момент, когда вся православная иерархия была под угрозой. Патриарх признал хиротонию и 18 июля (в Сергиев день) отслужил вместе с епископом Лукой литургию.

28 августа 1923 года в Донском монастыре принес покаяние митрополит Владимирский Сергий (будущий патриарх Сергий). В те времена покаяния были публичными, он каялся на амвоне. По договоренности с архиепископом Иларионом он пришел в храм перед литургией в простой монашеской рясе, в черной скуфейке и без каких-либо знаков отличия. Он смиренно встал на левый клирос с монахами, из которых ни один не подошел к нему под благословение. После причастного стиха он прочел коленопреклоненно акт своего отречения от обновленческого раскола, подошел к патриарху и поклонился ему до земли. Знаменитейший богослов, православный иерарх и будущий глава Русской Церкви Святейший Патриарх Сергий, теперь он униженно просил прощения. Патриарх Тихон наклонился к кланявшемуся своему будущему преемнику и ласково тронул его за окладистую густую бороду. “Ну, пускай другие отходят, тебе-то как не стыдно отходить от церкви и от меня”, – сказал Святейший и тут же троекратно с ним облобызался и надел на него архиерейский крест и панагию. Иподиаконы накинули на плечи прощеного владыки архиерейскую мантию. Архиепископ Иларион подал ему на блюде белый клобук.

Неизменно, всюду и везде, где появлялся Святейший, его сопровождал епископ Иларион. Всегда на патриарших богослужениях он выступал с проповедями, в которых часто касался актуальных церковных проблем.

Интересна в этом отношении его проповедь во время патриаршего служения в церкви Николы в Кадашах (в Замоскворечье). Эту проповедь он посвятил памяти недавно умершего настоятеля этого храма о. Николая Смирнова – популярного московского священника, известного тем, что он организовал у себя в храме всенародное пение, распустив певчих.

Нарисовав образ почившего пастыря, архиепископ стал говорить об истинном Христовом духовном обновлении, которое должно выражаться в непрестанном огненном горении, в моральном очищении, в тесной связи пастыря с народом.

“Если бы все пастыри были бы такими, как покойный о. Николай Смирнов, никакие живоцерковники были бы невозможны”, – горячо воскликнул архиепископ. В конце своей речи он пламенно призывал пастырей стать вождями народа, который ждет от них слова правды, вдохновения и любви.

Между тем церковные дела шли своим чередом.

1 июля 1923 года появилось следующее воззвание патриарха:

“Божией милостью, Патриарх Московский и всея Руси архипастырям, пастырям и пасомым Православной Церкви Российской.

Возлюбленные отцы и братие, к вам обращаем мы слово в уповании, что оно найдет горячий отклик в сердцах ваших.

Тяжелое время переживает Православная Церковь. Появилось много разных групп с идеями “обновления церковного”, о коих мы уже высказывали свое мнение в предыдущем нашем обращении к православному народу. Обновленцы эти, бессознательно или сознательно, толкают Православную Церковь к сектантству: вводят совершенно ненужные церковные реформы, отступая от канонов Православной Церкви. Никакие реформы, из принятых бывших Собором, мы одобрить не можем, за исключением нового церковного стиля и новой орфографии церковной книги, что мы и благословляем.

Наряду с этим, пользуясь происходящей у нас неурядицей в Церкви, Римский папа всячески стремится насаждать в Российской Православной Церкви католицизм, и при поддержке польских властей уже закрываются на территории Польши православные храмы, и многие из них превращены в костелы. Так, например, в одной Волынщине закрыто более трехсот церквей и оставлено всего лишь около пятидесяти.

Разные сектанты – баптисты, евангелисты и другие, как противники православию, также направляют все усилия, чтобы умалить значение Православной Церкви, привлечь на свою сторону православных людей. Всем им мы заявляем, что Церковь Православная не даст себя превратить в сектантские группы, и уповаем, что не отойдет она ни на шаг от своего учения.

Получив ныне возможность возобновить свою прерванную деятельность служения Святой Православной Церкви и сознавая свою провинность перед Советской властью и народом Российским, выразившуюся в ряде наших пассивных и активных антисоветских действий, как это сказано в обвинительном заключении Верховного Суда, т.е. в сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей, анафематствовании Советской власти, воззвании против Брестского мира и другие, мы, по долгу христианина и архипастыря, в сем каемся и скорбим о жертвах, получившихся в результате этой антисоветской политики.

По существу виноваты в этом не только мы, но и та среда, которая нас воспитала, и те злоумные люди, которые толкали нас на эти действия с самого начала существования Советской власти. Как враги трудового народа, они стремились свергнуть Советскую власть через нашу Церковь Православную, для чего меня, как главу последней, пытались использовать в этих целях.

Будучи бессильны побороть Советскую власть открыто и прямо, они хотели добиться ее уничтожения окольными путями, прибегая к Церкви и ее пастырям.

Сознавая свою провинность перед Советской властью, я желаю, чтобы так же поступили и те священнослужители, которые, забыв свой долг пастыря, вступили в совместные действия с врагами трудового народа православного – монархистами и белогвардейцами и одушевленные одним желанием с ними стремились свергнуть Советскую власть при помощи Церкви и для этого не чуждались даже вступить в ряды белых армий.

Как ни тяжело было сознаться в этом преступлении против трудового народа Российского и Советской власти, но мы должны сказать хотя и горькую, но истинную правду сию. Мы осуждаем теперь такие действия и заявляем, что Российская Православная Церковь аполитична и не желает быть ни “зеленой”, ни “красной” церковью. Она должна быть и будет Единой Соборной Апостольской Церковью, и всякие попытки, с чьей бы то ни было стороны они ни исходили, ввергнуть Церковь в политическую борьбу должны быть отвергнуты и осуждены.

Исходя из этих соображений, Мы в апреле месяце 1922 года на соединенном заседании Священного Синода и Высшего Церковного Совета уже осудили заграничный Церковный Собор Карловацкий за попытку восстановить в России монархию из дома Романовых. Мы могли бы ограничиться этим осуждением владык, бывших на Соборе, во главе с Высокопреосвященным Антонием, митрополитом Киевским, если бы они раскаялись в своих поступках и прекратили свою деятельность в этом направлении, но нам сообщают, что не только не прекратили они своей деятельности, но еще более того ввергают Православную Церковь в политическую борьбу совместно с явными, проживающими в России и заграницей противниками народа русского, участниками разных монархических белогвардейских организаций, которые принесли стране немало несчастья и теперь не отказываются от своего намерения восстановить в России монархию.

Пусть они хоть теперь смирятся и покаются перед народом Российским в своих содеянных преступлениях. Иначе придется вызывать преосвященных владык в Москву и просить Советскую власть о разрешении им прибыть сюда.

Господь да умудрит всех нас искать каждому не своих сих, а правды

Божией и блага Святой Церкви.

Смиренный Тихон Патриарх Московский и всея Руси. 1 июля 1923 г.» (Петроградская правда, 1923, 12 июля.)

1 июля была опубликована также следующая инструкция наркома юстиции и наркомвнудела всем губисполкомам:

“При закрытии храмов президиумы губисполкомов должны принимать во внимание религиозные интересы верующих, их привычки и обычаи, статистические данные о количестве населения, пользующегося храмом, вместимости ближайших храмов и т.д.

Отправление культа, а так же произнесение проповедей допускается свободно, без какой-либо предварительной цензуры, также свободно функционируют молитвенные собрания и собрания, посвященные вопросам управления культовым имуществом и вопросам содержания храма.

Распространение и пропаганда буржуазных, анархических и антигосударственных учений под религиозным флагом, направленных против Советской власти, подлежит уголовному суду на общих основаниях.

Запрещается всем государственным учреждениям путем административного вмешательства поддерживать какой-либо культ в ущерб другим культам”.

(Красная газета, 1923, 1 июля, вечерний выпуск).

Подчеркнутые слова были косвенной легализацией “тихоновской” церкви и представляли собой значительное отступление от принципов инструкции 1 июня 1923 г., которые настаивали на обязательной регистрации общин.

Читателю может показаться, что мы совершенно забыли об обновленческом движении, которое является основной темой нашей работы.

Действительно, у беспристрастного наблюдателя тех событий, которые происходили в середине 1923 года, может создаться впечатление, что обновленчество лопнуло в конце июня, как мыльный пузырь.

В первые дни июля никто уже не хотел слышать об обновленцах, и даже самые ярые приверженцы “Живой Церкви” боялись о ней говорить – обновленческих священников разъяренная толпа грубо выдворяла из храмов, нельзя было сказать ни одного слова против патриарха – всякого такого оратора немедленно прерывали негодующие крики, а иногда пускались в ход и кулаки. Растерянное обновленческое духовенство было совершенно дезорганизовано, уполномоченные ВЦС, благочинные, секретари комитетов и тому подобные обновленческие начальники (им же несть числа) только беспокойно переглядывались и пожимали плечами.

В прессе появились отклики на освобождение патриарха представителей различных течений. Официальный комментарий был выдержан в сухо корректном тоне:

“По поводу опубликованного вчера постановления Верховного Суда член президиума этого Суда т. Галкин заявил:

– Содержание под стражей было применено к бывш. патриарху Тихону ввиду его непрекращавшейся активной контрреволюционной деятельности. Нынешнее заявление Тихона о его лояльном отношении к Советской власти устраняет необходимость дальнейшего применения этой меры пресечения. Сейчас, когда я говорю эти слова, Тихон уже, вероятно, на свободе.

Постановление Верховного Суда, конечно, ничего не меняет в самом ходе дела Тихона, следствие по которому будет продолжаться своим чередом”.

(Известия, 1923, 18 июня, No 142, с. 4.)

Отзыв Антонина отличается суровостью:

“Если бывший патриарх кается искренно в своей контрреволюционной деятельности, так он должен признать также и правильность приговоров Поместного Собора над собой. Если же он покается только перед гражданским судом, но по-прежнему будет считать себя патриархом и начнет священнослужительствовать, тогда для всех будет ясно, что его исповедь фальшива, неискренна”.

Заявление В.Д.Красницкого отличалось уклончивостью. Красницкий намекал на возможность компромиссов и оставлял дверь для переговоров открытой.

“В опубликованном заявлении б. патриарха надо различать три вопроса, которые вместе с тем встают в настоящий момент перед сознанием церковного общества, – говорил Красницкий в беседе с сотрудником “Известий” . – С гражданской и юридической точки зрения Тихон своим заявлением признает свою вину перед Советской властью, и, вследствие этого признания, гражданские власти признали возможным освободить его из-под стражи. Но этим самым еще ни в какой степени Тихон не реабилитируется и не восстанавливается в каких-либо правах.

С политической точки зрения заявление Тихона имеет большое значение в смысле ответа на те инсинуации, которые распространяются заграничной прессой относительно гонения на Православную Церковь со стороны Советской власти. О каком же гонении или преследовании может быть речь, если высший глава Православной Церкви, открыто признающий вину перед Советской властью, по его просьбе немедленно освобождается.

Наконец, в его заявлении есть еще церковно-общественная сторона. Церковный Собор текущего года предъявил б. патриарху Тихону определенное обвинение не политическое, а церковно-общественное. Обвинение в том, что он свой патриарший авторитет употребил вопреки своему долгу и, по собственному признанию, сделал орудием политической борьбы для заграничных контрреволюционеров. Этим он принес неисчерпаемый вред Русской Церкви. Эти обвинения совершенно справедливы. Их не отрицает и сам Тихон. Если это так, то, следовательно, справедливо и суровое постановление Собора о лишении его сана. Теперь перед Тихоном стоит великий долг – принести свое покаяние перед Церковью в том преступлении, которое он перед ней совершил. Как бывший архипастырь, Тихон во избежание колоссального церковного раскола должен иметь такое же мужество признания своей вины перед Церковью, какое он выказал в своем открытом признании своей вины перед Советской властью…

– Считаете ли вы возможным возобновление церковно-общественной деятельности для Тихона?

– Предсказывать что-либо в этой области я затрудняюсь, – ответил протопресвитер Красницкий, – но если он так же открыто признает свою вину перед церковью, раскается в ней, то я считаю вполне возможным соглашение обновленческой церкви с той старой церковью, которая придерживается еще течения, от которого Тихон определенно теперь отказался. Если такое соглашение не последует, то возможен церковный раскол, и тогда уже вина в этом расколе падает всецело на Тихона. В настоящее время происходит расслоение верующих, идет горячая борьба внутри приходов. Обновленческая церковь подняла церковные низы, и вот теперь происходит борьба верующих трудящихся с верующими собственниками. Если этой борьбе не будет положен конец открытым признанием Тихоном своей вины перед Церковью, то на него падет вся вина за раскол Церкви Русской”.

В качестве курьеза можно упомянуть о хлестаковском выступлении В.Н.Львова.

“Зная характер Тихона, – с чисто хлестаковской развязностью заявил бывший обер-прокурор Святейшего Синода, – я убежден, что он написал свое письмо искренно и изложенное в письме соответствует действительности. Тихон – сын псаломщика, а известно, что дети псаломщиков всегда были в рядах русской радикальной общественности. (Откуда взял Львов, что патриарх Тихон – сын псаломщика, это тайна, которую он унес с собой в могилу. – Авт.). И эта традиция, и семейные воспоминания Тихона должны сделать его восприимчивым к влиянию обновленческих идей.

Я надеюсь, что эволюция Тихона не остановится на этом этапе, и если в добавление к опубликованному письму Тихон примкнет к обновленческому движению, то результаты такого шага будут иметь огромнейшее значение”.

Примерно в этом же духе высказывался и А.И.Новиков. “Появление Тихона не было для нас неожиданностью, – говорил управляющий делами ВЦС. – А зная Тихона как верующего человека, мы были убеждены, что чувство христианского долга восторжествует над его политическими заблуждениями”. (Известия, 1923, 29 июня, No 144, с. 1.)

Это снисходительное похлопывание по плечу патриарха в первый день его освобождения, когда было еще неизвестно, какую позицию он займет в отношении обновленчества, сменилось, однако, диким озлоблением, как только было напечатано первое воззвание патриарха, в котором он делает резкие выпады против обновленческого духовенства.

Все точки были поставлены над “I”, все надежды на примирение патриарха с обновленцами лопнули.

В.Д.Красницкий экстренно созывает центральные комитеты группы “Живая Церковь” и СОДАЦа. Собрать, впрочем, удалось лишь обломки этих организаций: живоцерковный комитет явился лишь в половинном составе. Что же касается содацевцев, то от них остались лишь А.Новиков и А. Боярский, курсировавший в эти дни между Москвой и Питером.

Всего загадочнее было внезапное исчезновение А.И.Введенского, который застрял где-то в провинции и не подавал о себе ни слуху, ни духу. Впрочем, и сами содацевцы не очень желали его возвращения в Москву, считая его слишком одиозной личностью.

Так или иначе, представители “Живой Церкви” и СОДАЦа на этот раз быстро оформили создание “Единого тактического обновленческого фронта”, приняв следующую резолюцию:

“Предложить всем обновленческим организациям групп “Живая Церковь” и СОДАЦ сосредоточить все свое внимание на ликвидации “тихоновщины”, как организации политически-церковно-контрреволюционной.

Прекратить всякие взаимные публичные споры и обязать всех к взаимной и всемерной поддержке. В целях объединения работы обновленческих церковных групп на местах организовать объединенные собрания комитетов для предварительного обсуждения и решения спорных вопросов.

На епархиальных и благочиннических и всех публичных собраниях представители обновленческих церковных групп выступают объединение, соединенные списком, по одной программе”. (Известия, 1923, 3 июля, с. 2.)

Увы! Фронт был прорван в первые же дни: ни одного собрания “Живой Церкви” и СОДАЦа не удалось даже собрать. Из провинции приходили панические донесения, свидетельствующие о полном развале обновленческой организации на местах. Красницкий экстренно посылал без конца в Одессу телеграфные приглашения митрополиту Евдокиму, избранному председателем ВЦС вместо Антонина, с просьбой поскорее приехать в Москву. Наконец было получено извещение от Евдокима о том, что 3 июля он выезжает в Москву.

4 июля В.Д.Красницкий и А.И.Новиков выехали встречать нового главу обновленческой церкви на Киевский вокзал. Однако, к их изумлению, он в Москву не прибыл. После отчаянных запросов Красницкого 7 июля пришло известие, что Евдоким выехал в Москву, но вернулся назад в Одессу “ввиду болезни”.

Это было слишком даже для Красницкого. Кажется, первый раз в жизни он растерялся и выпустил руль из рук. “Не знаю! Не знаю! Не знаю!” – беспомощно отвечал он на все вопросы.

Действительно, стало ясно, что ВЦС не имеет никакого авторитета, что он представляет собой кучку случайных людей и не имеет в своей среде ни одного сколько-нибудь авторитетного человека.

Единственное, на что оказался способным ВЦС, это опубликовать в газетах еще одно воззвание, пропитанное бешеной злобой против патриарха:

“Когда в 1921 году постиг землю нашу неописуемый голод и когда стали поедать трупы и убивать друг друга на пищу себе, он, Тихон, издал призыв всемерно противодействовать сдаче церковных ценностей для спасения умирающих, угрожая лишением сана священнослужителям и отлучением от церкви мирянам, которые пойдут против его распоряжения, – исходили желчью и злобой члены ВЦС. – Его воззваниями и действиями наша православная церковь была втянута в гражданскую войну, и сотни и тысячи православных людей погибли во исполнение его указаний.

При проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства произошло 1414 кровавых столкновений – многое множество епископов, пресвитеров и мирян были расстреляны, погибли в тюрьмах и ссылках за участие в гражданской войне. Наконец, за один 1922 год за исполнение послания (?) б. патриарха Тихона по делу противодействия помощи голодающим было расстреляно 45 человек, в том числе Петроградский митрополит Вениамин, и осуждены на долгие годы тюремного заключения более 250 человек.

Привлеченный, наконец, к суду и лишенный возможности дальнейшего преступного управления церковью, в мае 1922 года он устранился от дел управления и согласился передать высшее церковное руководство другому лицу. Когда собранный в 1923 году новым Высшим Церковным Управлением Поместный Собор лишил его сана и монашества, а с другой стороны, когда гражданским судом он был обличен во всех своих преступлениях, он почувствовал наступление грозного часа расплаты за свои государственные преступления.

Трепеща за свою жизнь и стараясь удержаться на прежнем своем Церковном положении, он признался во всех своих государственных преступлениях, признался, что он сознательно и заведомо звал верующих на политические преступления и гражданскую войну и тем самым, спасая себя, предал всех, исполнявших его распоряжения…

Он, б. патриарх Тихон, говорит, что в числе членов Собора он узнал только 10–15 архиереев. Он спрашивает – где остальные? Пусть спросит совесть свою – они погибли, они устранены за исполнение распоряжений его. Кровь их и скорби их падут на него самого и его управление. Он говорит о 16 правиле Двукратного Константинопольского Собора, запрещающего поставлять новых епископов, вместо лишенных сана и чести епископской. Но сам-то он пусть вспомнит живого, разбитого теперь болезнью митрополита Макария, на место которого он сел и не подумал об этом правиле.

Он обвиняет современное обновленческое движение, ссылаясь на какого-то монархического писателя, высланного из Москвы за контрреволюционную пропаганду. Он обвиняет нас в христианском либерализме, в том, что у нас будто нет мучеников, обличителей, пророков, но он кого создал, он сам какое движение поднял, он какую пользу принес Церкви? Он действительно создал мучеников, действительно подвел под расстрел тысячи народа, действительно обагрил кровью землю Русскую, действительно весь облит слезами вдов и сирот, но эти кровь и слезы всецело падают на него и вопиют о Божией каре и Божием отомщении…

Верующие православные люди! Многие тысячи братии ваших б. патриарх Тихон, выполнявший волю своих советников, привел к расстрелу, к тюрьме, ссылке и разорению.

Те же люди окружают его и теперь. Тот же безвольный и преступный старик хочет вести вас и теперь.

Та же участь и те же слезы ожидают вас. Воззвание подписано:

Председательствующим епископом Георгием Добронравовым. Зам. председателя прот. В.Красницким.

Членами президиума: прот. П.Красотиным, протодиаконом С.Добровым.

Управделами членом президиума мирянином Александром Новиковым”.

(Правда, 1923, 8 июля, No 151, с. 3.)

Этот документ можно назвать лебединой песней Высшего Церковного Совета. Ни разу после этого Совет не собирался, а через несколько дней был и официально распущен. Это также последний документ, написанный и подписанный Красницким в качестве официального лица – после этого о нем услышала русская церковь только один раз, когда он через несколько месяцев опубликовал свое заявление на имя патриарха Тихона с просьбой принять его в общение с собой и с безоговорочным признанием его главой Русской Православной Церкви.

Для того чтобы лучше уяснить себе то положение, в котором очутилось тогда обновленчество, полезно перечитать очерки одного из журналистов того времени, которому удалось хорошо запечатлеть церковные настроения тех дней.

“Первого посетил я Московского митрополита Антонина, руководителя группы “Возрождение”, – писал А. Большаков, сотрудник петроградской “Красной газеты”. – Двери в келью Антонина не запираются ни для кого, если он дома. Он принимает всех и каждого, когда кто придет.

Антонин старик крепкий и выражения употребляет тоже крепкие.

– Надоели они мне, мерзавцы, – повествует он о представителях “Живой Церкви”, имеющей большинство в ВЦУ. – Все гадости “Живой Церкви” взваливают на меня. Я связался с ними, думая, что через эту грубую силу, которая оказалась только способной разрушать, можно провести идейное обновление церкви, в чем она так нуждается. Я ошибся. И я решил порвать с ними. Протестуя против “Живой Церкви”, против насилия иерейства над мирянами, что наблюдается теперь, при руководстве церковной жизнью живоцерковцев, я апеллировал к мирянам, предлагая им организовать приходские советы и епархиальные советы, где мирян было бы не меньше 2/3, предлагая мирянам выбрать себе священников, чтобы таким образом поднять моральный авторитет последних.

Высшее Церковное Управление, для которого ряд задуманных мною широких церковных реформ не по сердцу, выбросило меня из состава Высшего Церковного Управления, отставило меня от управления Московской митрополией и т.д.

– Следовательно, вы теперь не митрополит Московский и всея Руси?

– Так как постановление ВЦУ и формально и по существу неправильно, то я его законным не признаю и опротестовал его уже. Себя же я считаю митрополитом Московским и всея Руси по группе “Возрождение”. Епископ Евдоким, назначенный ВЦУ митрополитом Московским, будет им “всея Руси” от “Живой Церкви”.

– А Тихон?

– А Тихон “всея Руси” – по контрреволюции, так как около Тихона группируются все контрреволюционные силы. Он окружен теми самыми силами, с которыми он творил свои “деяния”, приведшие к расстрелу многих лиц, и в их числе Петроградского митрополита Вениамина.

– Что вы предполагаете делать в ближайшее время?

– Буду делать свое дело – попытаюсь идейно обновить нашу церковность и реформировать ее административный аппарат. Буду работать с теми, кто со мной захочет работать. Буду бороться с Тихоном и с “Живой Церковью”.

После Антонина разговаривал с Красницким, заместителем председателя Высшего Церковного Управления, руководителем “Живой Церкви”.

– Как вы смотрите на деятельность Тихона?

– Тихоновщина охватила всю Москву. Наш причт выгоняют из церквей. Меня самого бабы вчера выгнали из одной церкви. Вчера (я с Красницким говорил 4 июля) Тихон служил панихиду на могиле архидиакона Розова. На панихиде присутствовали в полном составе польская миссия торговое представительство Англии и проч. Зачем это? Ясно, что каждое выступление Тихона – смотр контрреволюционным силам Москвы. Удивляюсь Советскому правительству, что оно допускает это. Власти необходимо вмешаться и помочь нам бороться с тихоновщиной.

– Что вы, т.е. ВЦУ, предполагаете делать с Тихоном?

– Что делать? Ничего. Выжидать, выжидать вмешательства власти.

– Скажите, – спросил я, – по постановлению Собора для епископов допускается только один брак?

-Да.

– Ходят слухи, что в Петрограде прот. Белков предлагает опубликовать документы о второбрачии архиепископа Введенского. Как вы к этому относитесь?

– Опубликование этих документов в данный момент повредило бы нам. Вообще нам сейчас трудно. Весь удар последних дней пришлось нам выдержать в числе немногих.

Введенский должен был явиться к 15 числу июня в Москву, но его нет и до сего дня. Где он – неизвестно, где-то читает свои лекции.

У Тихона.

Я направился к Тихону в Донской монастырь.

Тихон далеко не так доступен, как два первых церковных деятеля.

“Святейший устал, благословляя народ до пяти часов вечера. Святейший молится. Святейший собирается служить” и т.д… Но все же, побыв раз в монастыре, другой, приезжаю туда в третий раз.

Добиваюсь ответов на некоторые мои вопросы, хотя ответы даются кратко, осторожно. Из полученных ответов можно выяснить следующее.

Майский церковный Собор не признается. Будет ли созван новый Собор – там видно будет. Сейчас заняты конструированием административного церковного аппарата, будет Синод и прочее.

Кто окружает Тихона? Публика как будто бы прежняя. Епископ Иларион – бывший секретарь патриарха (в сане иеромонаха). Иларион принимает раскаявшихся беглецов из стада Тихона, а таких много. Видел архимандрита Анемподиста, упитанного монаха, человека себе на уме, на лике которого было написано торжество. Мы, мол, победим”.

Мы изложили, насколько могли подробно, все факты, относящиеся к освобождению патриарха.

Как мы уже указывали выше, освобождение патриарха вызвало много толков в те дни. Отклики были самые разнообразные.

Советская пресса приветствовала покаянное заявление патриарха, видя в этом моральную победу Советской власти, выбившей почву из-под ног международной контрреволюции.

Отзывы эмигрантов отличаются пестротой.

“Я не верю, чтобы старый, больной и измученный патриарх всея Руси просил милости у советской сатаны! – истерически восклицает А. Яблоновский в эмигрантской газете “Руль”. – Я не верю, чтобы святитель Русской Церкви зачеркнул сияющий подвиг своей прекрасной жизни… Не верю и никогда не поверю! Это шантаж, это подлог, это обман! Так могла написать только Клара Цеткин, но не смиренный Тихон, патриарх всея Руси”. (Красная газета, 1923, 6 июня, с. 1.)

С другой стороны, П. Н. Милюков в парижских “Последних новостях” призывал к более трезвому пониманию воззваний патриарха: “Патриарх нужен не здесь, в Париже, а на Руси. И там он должен жить и действовать – вот основное, что надо понимать, когда речь идет о воззвании патриарха”.

Митрополит Антоний Храповицкий в эти дни выпустил специальное воззвание под заглавием: “Не надо смущаться!” Здесь он напоминает что патриарх всегда призывал повиноваться Советской власти, поскольку она не затрагивает религиозной совести верующих. Воззвание патриарха он объяснял необходимостью “вырвать Церковь из рук неверующих в Бога обновленческих архиереев и лжепопов”. В заключение митрополит Антоний объявлял о своем полном каноническом подчинении патриарху.

В России в церковных кругах также существовали в те дни разногласия в оценке поведения патриарха.

Что должен сказать по этому поводу историк?

Наиболее легким выходом было бы ничего не говорить, ограничившись простым описанием событий. Находились люди, которые советовали авторам настоящей работы держаться именно этой линии.

“Не надо ничего оценивать, надо только излагать”, – говорил одному из авторов известный церковный деятель, играющий доминирующую роль в современной богословской литературе.

При всем уважении к отдельным лицам, пишущим “историю” в этом духе, самое меньшее, что можно про них сказать, это то, что они трактуют события, причины которых ускользают от их внимания, а последствия которых стоят бесконечно выше их понимания.

“История”, трусливо избегающая всех “острых моментов”, осторожно умалчивающая обо всех неприятных фактах, история, которая не может “сметь свое суждение иметь” – имеет тысячи достоинств, за исключением одного – это все, что угодно, но только не история.

Историк церкви не выполнил бы своего долга, если бы не пытался разобраться в июньских событиях 1923 года.

Причины, побудившие властей освободить патриарха, ясны и не требуют особых комментариев. Освобождение патриарха было блестящим дипломатическим шагом, благодаря ему отпадал повод для резкой антисоветской кампании, особенно неприятной в тот момент, когда для Советского правительства особое значение приобретала проблема дипломатического признания, укрепления торговых связей с капиталистическим миром Освобождение патриарха означало определенный политический выигрыш внутри страны, так как давало некоторую надежду на то, что руками патриарха удастся осуществить ту политику подчинения церкви, которого так настойчиво добивался Е.А.Тучков.

И освобождение патриарха было весьма рискованным шагом, так как непосредственным его следствием была консолидация церкви вокруг патриарха и, следовательно, усиление ее независимости.

Каковы были причины, побудившие патриарха написать свое заявление о признании ошибок?

Мы, разумеется, полностью отвергаем мысль о страхе за жизнь, который мог руководить патриархом в его действиях. Такое объяснение совершенно не соответствовало бы его характеру и всей его прошлой деятельности. Для того чтобы открыто выступать с антисоветскими протестами в 1919 году, в разгар красного террора, в эпоху массовых расстрелов, находясь в Москве, – нужно было иметь гораздо больше мужества, чем придерживаться той же линии в 1923 году, в эпоху нэпа. Не подлежит сомнению, что расстрелять патриарха в 1923 году было гораздо труднее, чем в 1918 году.

В 1918 году расстрел прошел бы почти незамеченным и произвел бы, вероятно, на современников столь же малое впечатление, как расстрел Романовых в Екатеринбурге, Колчака в Иркутске, епископов Ермогена и Андроника и т. д. – просто одной контрреволюционной фигурой стало бы меньше, только и всего.

Между тем в 1923 году, в эпоху гласности, некоторой законности, восстановления международных связей – выстрел в патриарха прозвучал бы на весь мир, отозвался бы в миллионах сердец, потряс бы миллионы людей. В 1918 году никому не приходило в голову за границей поднимать особый шум из-за расстрелянных епископов. В 1923 году имя Тихона не сходило с газетных столбцов во всем мире.

И патриарх об этом знал, знал он и о нотах Керзона (в его защиту) и о сравнительно мягком приговоре лидерам эсеров и Яну Цепляку. Не мог не знать, ибо до мая 1923 года изоляция патриарха была лишь условной:

он получал огромное количество передач с воли, получал письма, поддерживал почти регулярную связь со своими сторонниками. Вряд ли патриарх мог поэтому чувствовать себя подавленным и покинутым. Сведения, приходившие с воли, должны были, наоборот, вливать в его сердце надежду и бодрость.

Наконец, если представить себе, что заявление от 27 июня патриарх написал в состоянии минутного малодушия и душевной депрессии, то вполне законно встает вопрос, почему, будучи на воле, окруженный восторженными почитателями, более авторитетный и духовно сильный, чем до ареста, патриарх не только не взял обратно своего “Покаяния”, но, наоборот, неоднократно подтверждал его. Не подлежит сомнению, что здесь перед нами не случайный, минутный приступ малодушия, а вполне сознательная и последовательная линия. Какова же эта линия?

Цель патриарха можно сформулировать в двух словах: сохранить русскую Церковь, верную традиционному православию и независимую от государства, на базе “мирного сосуществования” с Советской властью.

О том, что речь шла не о подчинении, а только о “мирном сосуществовании”, свидетельствует категорический отказ патриарха от принципа регистрации” – от согласования с властью назначения епископов и от каких бы то ни было мероприятий, которые означали бы вмешательство государства во внутренние дела церкви.

“Я посылаю епископов на юг, а власть их посылает на север”, – так характеризовал создавшееся положение патриарх в 1924 году. (См.: Троицкий. По поводу книги протопресвитера Польского. Белград, 1955.)

Патриарх проводил свою линию последовательно и четко, без громких слов и оперных жестов, однако так, что ни у кого не возникало никаких на этот счет сомнений и неясностей.

В первой части нашего труда мы сравнили патриарха Тихона с образом М.И.Кутузова, каким он нарисован в романе Л.Н.Толстого “Война и мир”.

Подобно Кутузову патриарх Тихон – простой русский человек – соединял в себе сознание своей правоты с чувством реальности. Подобно Кутузову, он делал великое всенародное дело – сохранял для народа его святыню, драгоценное духовное сокровище – Православную Церковь.

Наконец, когда речь идет о патриархе Тихоне после освобождения из заключения, невольно сравниваешь его с одним простым и сильным духом русским человеком – с Японским апостолом архиепископом Николаем.

“Самая война России с Японией доставила владыке немало душевных страданий, – говорит его биограф. – Как только выяснилось, что эта война неизбежна, возникает вопрос – останется ли епископ при своей пастве или уедет в Россию. Конечно, он остался. Но сердце его вдвойне страдало за родину, которую он так горячо любил, и за Японскую церковь.

От имени японских христиан он прислал русским пленным братское приветствие или послание.

“Возлюбленные братья во Христе! – читаем мы в этом послании. — Примите поздравление православных христиан юной японской церкви с Пресветлым праздником Воскресения Христа.

В свете этого праздника мы обращаемся к вам. В этом свете, свыше сияющем, исчезает различие народностей. Вошедшие в круг сего сияния уже не суть иудей или эллин, русский или японец, но все одно во Христе, все составляют одну семью Единого Отца Небесного”.

(ПлатоноваА. Апостол Японии. Петроград, 1916, с. 57, 71.)

Подобно св. архиепископу Николаю во время русско-японской войны, патриарх Тихон считал (этому научил его горький опыт предыдущих лет), что Русская Церковь должна быть “над схваткой”, но для этого было необходимо, чтобы она отмежевалась от контрреволюции и перестала быть “пятой колонной” в Советской России.

Разница между патриархом Тихоном и обновленцами та же, что и между патриархом Тихоном и его преемниками – на первый взгляд несущественная, почти неуловимая, и в то же время неизмеримо глубокая.

Апостол Павел и Победоносцев – лояльность по отношению к государству и порабощение государством церкви. В сопоставлении этих исторических образов постигается та бездонная пропасть, которая разделяет представителей различных течений в 1923 году.

И народ православный понял эту разницу – пошел за патриархом. Дело здесь не столько в личности патриарха, сколько в принципе. “Не позволим насиловать нашу совесть и навязывать нам пастырей, которых мы не желаем”, – говорили люди и шли за патриархом. “Тихоновцы” в 1923 г. были, таким образом, стихийно демократическим течением. Именно здесь, около патриарха Тихона, произошло подлинное духовное обновление Церкви – в этом стихийном, всенародном соединении религиозных людей, волне, которая смыла все нечистое, пошлое, своекорыстное, что было в русской церкви.

И по иронии судьбы именно обновленцы оказались в этот момент в роли Победоносцевых – чиновников в рясе, которые шли против народной церкви.

Противники патриарха называли “тихоновщину” черносотенным движением, особенно любили они говорить об “охотнорядцах” и сухаревских торговцах, участвовавших в движении. Разумеется, нельзя отрицать наличия черносотенных элементов в рядах сторонников патриарха Тихона. Кстати сказать, немало недавних черносотенцев было и среди обновленцев, однако, конечно, не они играли в этом движении главную роль.

Как известно, “тихоновщина” в течение трех недель охватила не только всю Москву, но и всю Россию. Это значит, что по меньшей мере 50 миллионов человек так или иначе поддерживали патриарха Тихона. Но допустить, что в России в 1923 году было 50 миллионов черносотенцев, может только сумасшедший или совершенный невежда (их и до революции в России было не больше ста тысяч).

Особенной неожиданностью для многих было широкое сочувствие патриарху Тихону, обозначившееся в это время в рабочем классе.

“Религиозности в русском рабочем классе почти нет совершенно, — категорически утверждал в это время знаменитый идеолог, которому никак нельзя отказать ни в огромном таланте, ни в зоркой наблюдательности. — Да ее не было никогда по-настоящему. Православная Церковь была бытовой, обрядовой и казенной организацией. Проникнуть глубоко в сознание и связать свои догматы и каноны с внутренними переживаниями народных масс ей не удалось. Причины те же: некультурность старой России, в том числе ее церкви. От того, приобщаясь к культуре, русский рабочий класс так легко освобождается от своей чисто внешней, бытовой связи с церковью. Для крестьянина это труднее, но не потому, что он глубже, интимнее проникся церковным учением – этого, конечно, нет и в помине, а потому что его косность и однообразие быта тесно связаны с косностью и однообразием церковной обрядности.

У рабочего – мы говорим о массовом беспартийном рабочем – связь с церковью держится в большинстве случаев на нитке привычки, преимущественно женской привычки”.

(Троцкий Л. Водка, церковь и кинематограф. – Петроградская Правда, 1923, 12 июля, с. 1.)

И вот, в полном противоречии с этими словами, огромная тяга к патриарху проявилась именно в районах с рабочим населением. Как характерный пример приведем подмосковный город Серпухов, населенный в

основном рабочими.

“В 1924 году в Серпухове разнесся слух, что по просьбе горожан в ближайший праздник приедет патриарх и будет служить в соборе. Праздник приходился в будни. Накануне рабочие заявили своему фабричному начальству:

– Мы хотим вас предупредить, что завтра на работу не выйдем, но просим не считать это забастовкой. Этот день мы вам отработаем в воскресенье, а пока патриарх будет с нами, мы работать не будем.

Ошеломленное начальство растерялось и на репрессивные меры не решилось – с рабочими считались.

На следующее утро на вокзале появилась увитая зеленью арка, а по всему пути рабочие стояли шпалерами и при проезде патриарха становились на колени. После богослужения они его обступили, прося остаться еще на один день и служить в церкви, считавшейся фабричной. Святейший остался и просьбу их выполнил.

Перед его отъездом рабочие объявили, что никому своего отца они для обратного пути не доверят, взяли лучший фабричный автомобиль и сами отвезли патриарха из Серпухова в Донской монастырь”.

(Вестник культуры, Париж, 1937, с.8.)

В Петрограде в 1923 г. именно в рабочих районах (на Васильевском острове, в Гавани, в Московско-Нарвском и Выборгском районах) было особенно заметно движение в пользу патриарха Тихона. В селе Смоленском, исключительно рабочем районе, обновленцам не удалось водвориться ни в одном храме, примерно так же обстояло дело на Охте. “Тихоновским” было все крестьянство и вся городская беднота (прислуги, приказчики, мелкие ремесленники). Неверно также указание на то, что нэповская буржуазия поддерживала патриарха Тихона в Петрограде (с января 1924 г. он стал называться Ленинградом). Дело обстояло как раз наоборот: здесь главной цитаделью обновленчества являлись церковь Спаса на Сенной и Андреевский собор посещавшиеся в основном, торговцами с Сенного и Андреевского рынков. Ситный рынок поддерживал Введенскую церковь которая также являлась обновленческой.

Таким образом, следует подчеркнуть, что “тихоновщина” в основном опиралась на демократические слои населения и не последнюю роль “тихоновщине” играли рабочие.

Косвенным подтверждением народного размаха, который носило движение патриарха Тихона, явилась реорганизация обновленческого раскола.

Обновленчество очнулось от глубокого обморока, в который повергло его освобождение патриарха, лишь через месяц – в конце июля.

Первым признаком оживления обновленчества явились следующие два документа:

“Разъяснение прокурора Петроградской губернии от 31 июля 1923 г за No 4318.

На заявление ваше о поминовении за богослужением бывшего патриарха Тихона сим разъясняем, что общественные его выступления предусмотрены ст. 95 и 67 Уголовного кодекса, за каковые он привлечен к суду, то (?) явно проявленное признание его отдельными гражданами и группами в качестве своего духовного руководителя, а равно и публичное поминовение его за богослужением могут дать законный повод к возбуждению уголовного преследования против виновных в пособничестве в контрреволюционных действиях, не связанных непосредственно с совершением означенных преступлений, что предусмотрено ст. 69 Уголовного кодекса”.

(Вестник Священного Синода, 1923, 18 сентября, с. 3–4.)

Более грамотно написанное и более пространно мотивированное разъяснение новгородского губернского прокурора:

“За последнее время в прокуратуру стали часто поступать запросы служителей религиозных культов о том, противозаконно ли поминовение бывшего патриарха Тихона за богослужением. Даю следующее разъяснение по этому вопросу.

Вопрос о поминовении во время церковной службы тех или иных лиц, как вопрос внутреннего церковного распорядка, государственной власти сам по себе не касается.

Но торжественное поминовение на ектении, во время великого входа и т. д. заведомых контрреволюционеров, как, например, бывшего патриарха Тихона, находившегося под судом, именование его “Господином нашим” и проч. уже выходит за рамки простой молитвы и является публичным изъявлением хвалы заведомым врагам Советской власти. Поскольку же такое поминовение совершается публично, в торжественной форме от имени Бога и может, таким образом, воздействовать на религиозные предрассудки масс и вызвать у них настроение, враждебное к Советской власти, поминовение это является агитацией. Поэтому никакое торжественное публичное поминовение на ектеньях, великом входе или в иные моменты церковной службы заведомых врагов Советской власти и в том числе бывшего патриарха Тихона допущено быть не может, и служители культа, которые будут продолжать такое поминовение, подчеркивая таким образом свою солидарность с явными контрреволюционерами и вызывая в массах враждебность к Советской власти, как лица социально опасные на основами декрета ВЦИК от 18 августа 1918 года будут представляться в особую миссию при Народном комиссариате внутренних дел для высылки в адинистративном порядке с заключением на 3 года в лагерь принудительных работ”. (Там же.)

Не подлежит сомнению, что эти два разъяснения явились ответом на отчаянные мольбы обновленческих лидеров (как центральных, так и местных) о помощи, обращенные к властям. Надо, однако, сказать, что прокуроры блещущие красотами канцелярского стиля, мало помогли обновленцам. Поминовение патриарха началось повсюду по требованию народа. Если же отдельные священники подвергались репрессиям, то это только подливало масла в огонь, так как все аресты (даже если обновленцы не имели к ним никакого отношения) неизменно приписывались их проискам.

Еще меньшее впечатление произвело на верующих разъяснение Наркомюста, изданное по настоянию А.И.Боярского.

“Ввиду ходящих слухов о создании б. патриархом Тихоном своего Священного Синода как всероссийской организации, объединяющей и руководящей всей тихоновской церковью в России, группы верующих в Петрограде обратились в пятый отдел Наркомата с вопросом – действительно ли зарегистрирована такая организация.

Пятый отдел ответил, что никакого Священного Синода в смысле всероссийской организации не существует. Такая организация и не может быть зарегистрирована.

Религиозные организации вроде Синода могут быть зарегистрированы только в результате всероссийских съездов “зарегистрированных религиозных обществ”. (Там же.)

Поборникам регистрации пришлось зарегистрировать полный провал регистрированного шантажа: народные массы, объединившиеся вокруг патриарха, не обращали никакого внимания на все эти циркуляры, разъяснения, инструкции, и власти не могли ничего сделать с мощной народной волной.

Положительное и прогрессивное значение так называемой “тихоновщины” 1923 года состоит хотя бы в том, что она показала ничтожность всяких “регистрационных удостоверений” и прочих канцелярских бумажек, которые гипнотизируют трусов и бюрократов.

20 июля 1923 года в Москву наконец прибыл из Одессы митрополит Евдоким.

На вокзале ему была устроена подчеркнуто торжественная встреча, в «Известиях» подали сообщение о его приезде под большим аншлагом, всячески рекламируя его как главу обновленческой церкви.

Краткую характеристику личности владыки Евдокима мы сделали в первой части нашей работы. С самого начала раскола преосвященный Евдоким проявлял необыкновенную активность, выступая с пространными воззваниями, написанными эмоционально и ярко, хотя несколько напыщенно.

На освобождение патриарха словоохотливый иерарх немедленно откликнулся двумя телеграммами, которые напоминали собой стихотворения в прозе.

“Глубоко обрадован публичным отречением бывшего патриарха от своих ошибок, – говорилось в первой из телеграмм. – Теперь у всех спадет пелена с глаз. Работа по созиданию подлинной свободной России и обновлению нашей церкви будет легче.

Всех, от архипастырей до последнего мирянина, зову дружно на работу. Создадим новую, счастливую Россию, которой будут завидовать все страны света. Пусть второй раз засияет свет с Востока. Митрополит Евдоким”.

Восторженный тон, созвучный тем розовым надеждам, которые царили среди некоторой части обновленцев в день освобождения патриарха Тихона, сменился вскоре мрачным пессимизмом.

“Попытку б. патриарха Тихона начать совершать богослужения считаю немыслимой и противоестественной, – мелодраматически восклицал во второй телеграмме, написанной на другой день после первой, Евдоким. – Тот, кто обагрил себя кровью с ног до головы, потряс Церковь до основания, ввергнул множество людей в тюрьмы и ссылки, содействовал разорению всей Русской земли, поддерживая врагов русского народа за границей, дискредитировал новое наше правительство перед всем светом, – не может и не должен приступать к Божьему Престолу. Слишком велики преступления. Митрополит Евдоким”.

(Известия, 1923, No 152.)

Обе эти телеграммы являлись своеобразной декларацией Одесского владыки в качестве будущего первоиерарха обновленческой церкви.

Выше мы уже говорили об избрании Евдокима на пост председателя ВЦС и о его неожиданном возвращении из Москвы в Одессу.

Для московских живоцерковников во главе с Красницким поведение владыки было совершенно непонятно. Столь же непонятно оно и для постороннего наблюдателя.

Все становится гораздо более ясным, если учесть, что владыка Евдоким, находясь проездом в Брянске, имел почти часовой телефонный разговор с Москвой. Собеседником преосвященного был не кто иной, как Е.А.Тучков. Именно после этого разговора обновленческий иерарх спешно вернулся в Одессу и пробыл здесь в течение недели, ожидая какого-то нового таинственного приглашения в Москву.

Красницкий, вероятно, дорого бы дал, чтобы присутствовать в номере брянской гостиницы, в которой сделал привал страстно ожидаемый им в Москве владыка. И действительно, имя Красницкого не раз упоминалось в этот момент, когда велся телефонный разговор с Тучковым.

В своей беседе с Евдокимом Тучков заявил о необходимости переформирования обновленческой церкви. “С этим я совершенно согласен”, — ответил митрополит и тут же произнес в телефонную трубку сорокаминутную речь.

Терпеливо выслушав, Тучков вежливо заметил:

– Благодарю вас, Василий Иванович, за столь подробное сообщение. И надеюсь поговорить с вами в Москве, когда будут для этого подходящие условия.

– А сейчас? Ведь я на пути в Москву.

– Думаю, что сейчас еще рано.

Судя по последующим событиям, легко себе представить, о чем говорил митрополит Евдоким. Внутренняя слабость обновленческого раскола после освобождения патриарха стала для всех очевидной. Для того чтобы обновленчество могло импонировать народу или хотя бы стать для него сколько-нибудь приемлемым, следовало его перестроить. Евдоким предложил прежде всего вернуться к традиционным церковным формам, упразднить столь дико звучащие в церковном быту “центральные комитеты”, “губкомы” и “райкомы” и назвать верховный орган по-старому Синодом. Затем следовало отмежеваться от наиболее дискредитированных лидеров, в первую очередь от Красницкого. Далее программа митрополита Евдокима предусматривала переговоры с патриархом, которые должны были вестись, однако, “с позиции силы”.

Прибыв в двадцатых числах в Москву, новый обновленческий вождь застал здесь подготовленную для реорганизации почву. Прежде всего он обнаружил внезапную пропажу: В. Д. Красницкий бесследно исчез из Москвы, исчез столь же внезапно, как появился. По “чьему-то” совету он уехал обратно в Питер для того, чтобы превратиться в настоятеля Владимирского собора. Затем в Москву было экстренно вытребовано несколько робких растерянных стариков из архиереев старого поставления, которые никак не могли понять, чего от них хотят, и робко жались к Евдокиму, которого они помнили еще молодым преуспевающим монахом – ректором Московской духовной академии.

Конец июля и начало августа – время наиболее бурной деятельности Евдокима. За две недели ему удалось достигнуть консолидации раскола. Митрополит Евдоким обладал энергией не меньшей, чем Красницкий. Однако манеры у него были другие. Величавый и надменный князь церкви, митрополит Евдоким в этот момент импонировал решительно всем. Обновленческие батюшки подобострастно склонялись перед высоким духовным сановником, почуяв, наконец, привычную для них властную руку старорежимного архиерея. В иностранных посольствах митрополит Евдоким принимал вид образованного европейца, чему очень способствовала его великолепная английская речь. Представителям вселенских патриархов и ученым теоретикам обновленчества из бывших академических профессоров импонировал диплом магистра богословия, полученный еще в 1898 г. Наконец, народ, бесцеремонно выталкивающий из церквей обновленческих батюшек, умолкал при появлении старого архиерея в белом клобуке, с генеральской осанкой, с барской пренебрежительностью в обращении.

В августе 1923 г. в Троицком подворье собрался пленум Высшего Церковного Совета. Решения этого пленума – поворотный пункт в обновленчестве. Приводим поэтому здесь полностью протокол пленума.

“Протокол No 1

заседания пленума Высшего Церковного Совета от 8 августа 1923 г.

Присутствовали: председатель пленума митрополит Евдоким, митрополиты Симбирский Тихон и Сибирский Петр, архиепископ Рязанский Вениамин, Тульский Виталий, Смоленский Алексий и Пинский Сергии, епископ Дмитровский Георгий, протоиереи В.Шаповалов, П.Красотин, С.Коварский, А.Боярский, И.Журавский, Д.Соловьев, протодиакон С.Добров, управделами А.И.Новиков, В.Н.Львов.

Слушали: доклад управделами ВЦС А. Новикова о происшедших переменах за истекший период со времени прекращения работ Священного Собора Российской Православной Церкви 1923 года.

Постановили: доклад принять к сведению.

Расширить состав пленума вводом в него старейших иерархов в лице здесь присутствующих: митрополита Тихона, архиепископа Рязанского Вениамина, архиепископа Тульского Виталия и имеющих прибыть епископов – Петроградского Артемия и Пензенского Макария.

Слушали: предложение митрополита Евдокима о необходимости безотлагательно для блага Российской Церкви:

1. Восстановить связь с заграничными Восточными Церквами, послать полномочных авторитетных представителей Священного Синода на Восток, а также в Европу, Англию и Америку.

При этом Высокопреосвященным митрополитом Евдокимом было отмечено, что 7 августа к нему на Троицкое подворье являлись с официальным приветствием представители восточных патриархов: Константинопольского – архимандрит Иаков, и Александрийского – архимандрит Павел.

Во время ответного визита архимандритом Иаковом было заявлено митрополиту Евдокиму, что о всех происшедших церковных переменах уже сообщено в благоприятном смысле Вселенскому Константинопольскому Патриарху.

2. Восстановить теснейшую связь с местами и широкими народными массами.

3. Впредь до нового Собора верховному органу управления Всероссийской Православной Церкви именоваться не Высшим Церковным Советом, а “Священный Синод Российской Православной Церкви”.

4. Объединить все обновленческое движение, забыть навсегда все разделения и разногласия.

Благовествовать в духе мира и любви под единым вековечным знаменем “Единая, Святая, Соборная Апостольская Церковь”, руководствоваться постановлениями Вселенских Соборов, Русской Православной Церкви и распоряжениями Святейшего Синода.

5. Обратиться с воззванием ко всем верующим от имени Святейшего Синода и старейших иерархов Православной Церкви с призывом к миру и единению, с осуждением действий бывшего патриарха Тихона ведущего Церковь по пути раскола церковного и на новую кровавую Голгофу.

6. Приступить немедленно к изданию двухнедельного журнала “Вестник Священного Синода”. Первый номер “Вестника Священного Синода” должен быть выпущен в свет не позднее как через 10 дней.

7. Пересмотреть список уволенных на покой, преданных епископов с тем, чтобы воспользоваться их трудами в деле восстановления мира церковного.

Постановили единогласно:

Признать за благо предложения Высокопреосвященного митрополита Евдокима, принять и утвердить их”. (Вестник Священного Синода РПЦ, 1923, сентябрь, No 1, с.7.)

Август 1923 года – важнейшая веха в истории обновленчества – начало нового, “синодального” периода.

Каковы особенности этого периода?

Прежде всего следует отметить исчезновение всех экстравагантностей первого года. Ликвидация группировок с их ЦК, фракциями, платформами была, безусловно, правильным шагом не потому, что эти явления плохи сами по себе, а потому, что политическая терминология, перенесенная на церковную почву, производила совершенно карикатурное впечатление. Во всем этом было что-то балаганное, все равно как если бы первый секретарь партии вдруг стал бы называться коммунистическим патриархом.

С этого времени обновленчеству становится присуща внешняя монументальность форм. Грамоты Священного Синода, написанные нарочито архаическим стилем, пышность архиерейских богослужений, византийская терминология: “Изводилось Нашей мерности”, “Писана сия грамота в лето от сотворения мира” и т. д. Все это делало обновленчество слепком с официальной церкви и давало определенный положительный результат:

таким образом удавалось кое-где примирить с обновленцами старорежимных людей.

Синодальный период был, однако, полным вырождением обновленческой идеи. Первый вопрос, который появлялся у всякого беспристрастного наблюдателя, был следующий: “Да из-за чего сыр-бор разгорелся?” Из-за чего происходит раскол, если ни в чем нет никакой разницы? И ответить на этот вопрос было довольно трудно. Впрочем, митрополит Евдоким явно вел курс на примирение с патриархом.

Эта тенденция сказалась, между прочим, и на самом составе Синода

В Синод входили следующие лица:

Председатель Священного Синода – Евдоким, митрополит Одесский и Херсонский.

Тихон, митрополит Симбирский.

Константин, архиепископ Гомельский.

Виталий, архиепископ Тульский и Епифанский.

Артемий, архиепископ Петроградский и Лужский.

Сергий, архиепископ Томский.

Петр, архиепископ Воронежский.

Алексий, архиепископ Смоленский и Дорогобужский.

Георгий, архиепископ Красноярский и Енисейский.

Протоиерей Павел Красотин.

Протоиерей Александр Боярский.

Протоиерей Дмитрий Адамов.

Протоиерей Сергий Канарский.

Протодиакон С.Добров.

В.Н.Львов.

Управделами Священного Синода А.И.Новиков.

(Вестник Священного Синода, 1923, No 1, с. 1.)

Присмотримся пристальнее к лицам, взявшим на себя в эти кризисные дни для обновленчества всю полноту ответственности. Прежде всего бросается в глаза отсутствие в Синоде главных вождей обновленчества: В.Д.Красницкого и А.И.Введенского. Их устранение преследовало двоякую цель: освободиться от наиболее скомпрометированных в глазах народа людей и обеспечить переговоры с патриархом, так как неудобно было иметь в этот момент в составе Синода двух человек, которые еще два месяца назад с пеной у рта требовали низложения патриарха Тихона.

Сразу бросается в глаза наличие в составе Синода нескольких архиереев старого доставления. Наиболее типичным из них является преосвященный Вениамин. Его биография, обстоятельства его перехода к обновленцам, его последующая роль в обновленчестве – все это в высокой степени типично.

Архиепископ Вениамин (в расколе митрополит Вениамин, в миру Василий Антонович Муратовский) родился в 1856 г. в семье сельского священника, около Казани. Окончив духовную семинарию, Василий Антонович сразу же женился на поповой дочке и принял сан священника. Человек спокойный, хладнокровный, добродушный, он, вероятно, так бы и остался священником Казанской Духосошественской церкви, если бы не семейное несчастие – смерть жены. Овдовев, духосошественский батюшка поступает в Казанскую духовную академию и вступает на стезю духовной карьеры. Принятие монашества, получение кандидатской степени, возведение в сан архимандрита… В 1896 г. архимандрит Вениамин переводится в Петербург где в это время митрополитом является его казанский земляк – Антоний Вадковский.

26 октября 1897 г. архимандрит Вениамин был рукоположен во епископа Ямбургского – викария Петербургской епархии. Хиротонию совершал митрополит Антоний в сослужении сонма архиереев, самым младшим из которых был рукоположенный за два дня до этого епископ (будущий Святейший патриарх Тихон).

10 июля 1901 года епископ Вениамин получает в управление Калужскую епархию. 31 декабря 1914 года он становится епископом Симбирским. 1 мая 1915 года он возводится в сан архиепископа.

Ученик митрополита Антония, владыка Вениамин был умеренным либералом, что вполне соответствовало его мягкой добродушной натуре. Как нельзя лучше его характеризует следующий эпизод. Однажды, в предвоенные годы, к владыке пришел один из симбирских священников с отчетом о борьбе с пьянством (тогда начинали входить в моду общества трезвости). Батюшка на этот раз набрался храбрости и написал в отчете, что “начальство лучше, чем требовать отчетов у духовенства, закрыло бы кабаки”. Написал, подал архиерею и схватился за голову: “Что я наделал!” За такой отчет вполне можно было ожидать увольнения за штат и запрещения в священнослужении. Через три дня вызывают батюшку к Преосвященному. Идет, как на казнь. Выходит владыка Вениамин с отчетом в руках, отдает его священнику с улыбочкой и говорит: “Нате-ка, отец протоиерей, ваш отчет, перепишите-ка”.

Так мягко и либерально управлял своей епархией, в здравии и спасении, в тишине и в ладу со всеми, и дожил бы владыка до глубокой старости, чаруя паству своим почтенным видом (он был удивительно похож на святочного деда), как вдруг налетел революционный шквал.

В 1919 году при отступлении белых из Симбирска владыка не устоял перед искушением – отступил с ними и застрял где-то в Сибири. Эта “эвакуация” и стала для него камнем преткновения – вечно ему все из-за нее угрожали и вечно его этой “эвакуацией” попрекали.

13 июля 1920 года владыка был назначен в Рязань. Здесь и пережил самые тяжелые времена церковной смуты: тут его и в тюрьму сажали, и выпускали, и под суд отдавали, пока владыка не признал “Живой Церкви”. Тут только его оставили в покое. Тотчас после освобождения патриарха Тихона архиепископ приехал в Москву, приветствовал его со слезами на глазах и, вернувшись в Рязань, издал указ по епархии о присоединении к патриарху и стал поминать его за богослужением.

(См.: Церковное обновление, Рязань, No 14.)

5 августа у владыки был произведен обыск, и он был арестован и экстренно увезен в Москву. В августе 1923 г. он уже принимает участие в заседаниях Синода, а 9 августа обращается к рязанской пастве со следующим воззванием:

“Духовенству Рязанской епархии. внезапно уехав в Москву и будучи приглашен в заседание Высшего Совета, а ныне Священного Синода Российской Православной Церкви для активного участия такового как член, я бесповоротно решил идти навстречу церковно-обновленческому движению в духе православной церкви, без всякого тяготения к так называемому тихоновскому движению. На этот путь приглашаю вступить и всех вас, досточтимые отцы и братия.

При сем долгом имею сообщить вам, что отныне в Священном Синоде не существует никаких отдельных обновленческих групп, все они соединились воедино, под именем “Единой Святой Соборной Апостольской Церкви”. Молитвенно призываю Божие споспешествующее благословение на всех вас и ваших пасомых.

Божией милостью смиренный Вениамин, архиепископ Рязанский, член Священного Синода РПЦ. г. Москва, 1923 г., августа 9-го дня”. (Церковное обновление, 1923, No 15, с. 4.)

В Рязань владыка не вернулся: в сентябре он украшает свои седины белым клобуком, который необычайно ему идет, будучи назначен митрополитом Ярославским, впоследствии Ленинградским, 8 января 1924 г. он избирается Председателем Священного Синода, в 1929 г. – митрополитом Московским и Коломенским, в каковом сане он мирно почил в 1930 году.

Совершая торжественные богослужения и благословляя толпы молящихся, владыка не очень утруждал себя управлением церковью, передоверив все дела А.И.Введенскому, а управление Ленинградской епархией – Н.Ф.Платонову.

Владыка был строгим монахом, кристально честным человеком, никогда в жизни не совершил лично ни одного бесчестного или зазорного поступка. За свою нравственную чистоту он пользовался большим уважением не только со стороны обновленцев, но и со стороны староцерковников, о чем свидетельствует следующий документ, найденный нами в архивах:

“Московская Патриархия Заместитель патриаршего Местоблюстителя No 1180 29 апреля 1929 г. Москва

Высокопреосвященный Владыко!

На отношение от 18 апреля с. г. за No 1721 имею братский долг ответить, что так как обновленческое общество, возглавляемое Вашим Высокопреосвященством и Священным Синодом, признается нами состоящим вне общения со Святою Православною Церковью Христовою (вследствие разрыва с канонически законным Священноначалием Православной Церкви в СССР, т.е. Московской Патриархией) – всякое рассуждение между нами и переговоры о старом или новом стиле и подобных, сравнительно второстепенных вопросах нам представляются нецелесообразными и излишними.

Прошу верить, что настоящее письмо продиктовано прежними чувствами личного уважения к Вашему Высокопреосвященству и братской Вам благожелательности, а равно и надеждой на лучшее будущее во взаимных между нами отношениях, которую до сих пор питает в душе

Вашего Высокопреосвященства покорнейший слуга Сергий, митрополит Нижегородский”.

Кроме митрополитов Евдокима и Вениамина, в Синоде четверо архиереев старого поставления: Тихон, митрополит Симбирский, Константин, архиепископ Гомельский, Виталий, архиепископ Тульский и Епифанский, Артемий, архиепископ Петроградский и Лужский. Всего, следовательно, шесть человек. Из архиереев нового поставления можно отметить трех ярко-красных обновленцев: Петра Блинова, митрополита всея Сибири Петра Сергеева, архиепископа Воронежского, и Алексия Дьяконова, потерпевшего столь жестокую неудачу в Харькове и все-таки рукоположенного 10 мая 1923 г. в Смоленске, причем, видимо желая вознаградить Алексия за несколько раз уплывавшее от него архиерейство, обновленческие владыки возвели его в сан архиепископа.

Вскоре в Москву прибыл А.И.Введенский, который был немедленно кооптирован в состав Синода.

Сразу после своего сформирования Священный Синод обратился к верующим со следующим воззванием:

“Возлюбленным о Господе архипастырям, пастырям и всем членам Православной Церкви.

Благодать и мир да умножатся.

Глубокою скорбью переполнены сердца наши от всех событий, которые совершаются ныне во Святой нашей Православной Церкви: нестроения, раздоры, разделения, оскудение любви, недоброжелательства обуревают нас. Что же произошло?

Общественное мнение и религиозная совесть верующих на бывшего патриарха Тихона возложила две вины: первую – непризнание им нового государственного строения и Советской власти. Вторую – в приведении в полное расстройство всех церковных дел. В первой своей вине бывш. патриарх Тихон открыто перед всем миром покаялся. Он признал Советскую власть, признал, что он раньше шел против нее. Отмежевался от внутренней и заграничной контрреволюции, осудив ее, и ныне выпущен на свободу, до разбора его дела в суде.

Так он сделал то, что давно уже сделано нами, и тем самым показал, что мы были правы, давно уже признавши Советскую власть.

Но вторая вина его еще по-прежнему лежит на бывшем патриархе Тихоне. Будучи патриархом, он, несмотря на предостережения и протесты виднейших иерархов церкви, потерявши всех своих соратников и оставшись один, единовластно стал управлять Церковью, вопреки канонам и соборным постановлениям и даже Собора 1917–1918 гг.

Тогда в результате его властвования пролилась христианская кровь, погибло много архипастырей и пастырей, плачем и стоном наполнилась земля наша и даже гибель грозила самой Церкви. Теперь он снова сеет смуту и разъединение.

Осужденный Собором архипастырей, из которых многие избирали его же самого раньше на патриаршество, он в погоне за властью попрал всякие апостольские и святоотеческие узаконения. Сам себя восстановил в епископском сане, сам себя снова объявил патриархом и святотатственно стал совершать священную службу.

Мир и покой им снова нарушены, и снова раздирается Церковь Божия. И это еще более усугубляет его вину перед Церковью.

Болея за страдания ваши и ища мира и единения церковного, мы старейшие архипастыри и пастыри ваши, в этот великий момент берем на себя святую задачу – вывести Церковь Божию из пучины волнения и человеческих страстей.

Мы объявляем, что во главе правления верховного отныне стоит Священный Синод Православной Российской Церкви. Объявляем, что нет больше группировок, партийных разделений и разноименных церковных организаций, а есть Единая Святая Соборная и Апостольская Православная Церковь. Мы входим в общение со Святейшими Восточными патриархами, мы стоим на страже нашего Святого Православия.

Мы стоим на почве признания необходимых преобразований в бытовом укладе церковной жизни – преобразований, уже давно намеченных нашими лучшими и старейшими архипастырями, учеными профессорами и богословами, предсоборными совещаниями и проводимыми в жизнь на Соборах 1917 и 1923 гг. Но мы свято, твердо и непоколебимо блюдем и будем блюсти до скончания нашей жизни чистоту учения Православной веры, таинства ее и догматы.

Не будьте же детьми умом, не увлекайтесь пышностью имен и титулов, но разумейте – Божие ли творят. Неужели вы не видите, что бывший патриарх Тихон снова ведет вас на путь нового великого горя, страданий и слез. Этот путь уже определенно выяснен на страницах нашей печати и беспристрастным общественным мнением. Над деяниями бывшего патриарха Тихона впереди стоит грозный и неумолимый суд. Знайте же како опасно ходите.

Священный Синод Православной Российской Церкви. Председатель: Евдоким, митрополит Одесский. Члены: Тихон, митрополит Симбирский. Виталий, епископ Тульский. Вениамин, архиепископ Рязанский. Петр, архиепископ Воронежский. Алексий, архиепископ Смоленский. Петр, митрополит Сибирский. Александр, архиепископ Крутицкий. Протоиереи: А. Боярский, Д.Соловьев, Адамов, Шаповалов, Протодиакон Сергий Доброе. Управделами Александр Новиков”. (Церковное обновление, No 19, с.3.)

В августе 1923 года взаимоотношения тихоновцев и обновленцев вступили в новую фазу: представители обоих течений скрестили шпаги на диспутах. 31 июля 1923 г. в Консерватории выступил с докладом А.И.Введенский.

Свои впечатления от этой первой боевой сшибки между Введенским и тихоновцами очень живо и ярко передает Мих. Горев в своей статье “Судьбы церкви. Размышления после религиозного диспута”. Статья написана под непосредственным впечатлением диспута и потому (несмотря на свою явную тенденциозность) дает представление об атмосфере диспута в 1923 году.

“Почувствовавшая будто бы праздник на своей контрреволюционной улице тихоновщина обнаглела, распоясалась и где только может показывает свои волчьи клыки, – злобно начинает статью расстрига-антирелигиозник. – Недавно ею был избит толстовец, безобидный 60–70-летний старик И. Трегубов. Каждое собрание, на котором выступают тихоновцы в спорах с обновленцами, грозит перейти в мамаево побоище, где “истину веры” должен восстановить и закрепить кулак тихоновщины. Таким был и первый из намеченных диспутов в Большом зале Консерватории: “Судьбы церкви и раскаяние Тихона”. Трудно представить зрелище более мерзкое, более отвратительное, чем этот, с позволения сказать, диспут. Охотнорядье, Толкучий и Хитров – сверху донизу набили громадный зал. Здесь же ушибленный революцией интеллигент – бывший “союзник”, бывший пристав, крепостник, Манилов, Ноздрев и Собакевич. Вся эта старая, гнилая, злопыхающая помещичье-дворянская Россия выползла из своих нор. Извивающаяся шипящая гадина сейчас пробует остроту и яд своего жала на обновленцах. Завтра она может сделать тщетную попытку укусить власть трудящихся…

Опьяненная, затуманенная свечами, колоколами, протодиаконами и ладаном патриарших богослужений толпа воскрешает век Аввакумов и Пустосвятов.

На диспуте два битых часа толпа улюлюкала, галдела, стучала, не давала говорить Введенскому. Время от времени какие-то типы “с жезлом” в руках и со сжатыми кулаками грудились против трибуны, и чем бы кончилось дело, если бы тут не присутствовали милиционеры – трудно сказать.

Никакой речи Введенского, в сущности, же не было. Было переругивание с толпой, которая галдежом и стуком прерывала оратора на каждом слове и целью которой было зажать оратору рот, сорвать диспут во что бы то ни стало.

И кто был на этом “религиозном” собраннии, тот заметил пару десятков Тит Титычей, рассевшихся по всему залу. Это дирижеры скандала.

Лишь только зал начинал успокаиваться, они вскакивали со своих мест потрясая кулаками:

– За великого господина нашего Святейшего Тихона, отца нашего умрем. Постоим, отцы и братия!

И атмосфера союзнических чайных сгущалась, в воздухе повисала брань, погромные настроения росли. Время от времени тихоновщина высылала своих застрельщиков на трибуну.

Вот, например, Потоцкий. Он будто случайно встретился с одним из “столпов” тихоновской церкви, епископом Иларионом, который сказал, что сам-де выступить не может, так как занят “молением преподобному Серафиму за Русь. А тебя благословляю. Говори, что Бог на душу положит”.

И в дальнейшем речь Потоцкого – речь Иларионова послушника который, как попугай, повторял без смысла и выражения вызубренные назубок чьи-то чужие слова, разжигавшие толпу.

Вот другой тихоновец – архимандрит Евгений. Как фигляр, ломаясь и кривляясь, этот “пастух Тихонова стада”, этот свидетель двухчасового хулиганства толпы говорит своей пастве буквально следующее (записанное стенографически):

– Братие и сестры! Ваше поведение, ваша организованность на этом собрании приводят меня в полное восхищение. Говорят, что тихоновская церковь умерла. Нет, она жива (показывает театральным жестом) – вот она.

Громкие аплодисменты. Не крики, а какое-то звериное рычание от удовольствия покрывает его слова.

– Меня просят выступить, – продолжает архимандрит, – но я подчиняюсь дисциплине. Не получив благословения великого господина нашего Святейшего патриарха Тихона, я лучше умру здесь, чем произнесу одно слово.

И этот архимандрит, не смеющий будто без приказа по начальству защищать свою веру, но смеющий одобрять и благословлять хулиганство толпы, удаляется под рев Сухаревки.

Ханжащие интеллигентики, подслеповатые папертницы, просвирни и дьяконицы складывают в проходах ручки под благословение. Кто-то падает в ноги…”

(Известия ВЦИК, 1923, 3 августа, перепечатано в “Вестнике Священного Синода”, 1923, No 1, с. 21–22.)

Одновременно на протяжении всего августа шли закулисные переговоры между тихоновцами и обновленцами. Официальное сообщение об этих переговорах было опубликовано в обновленческой прессе лишь через три месяца, когда эти переговоры уже кончились полным провалом.

“Между бывш. патриархом и его представителями, с одной стороны, и представителями Священного Синода, с другой, происходили совещания по вопросу об объединении в целях удовлетворения Русской Церкви, причем стараниями обеих сторон выработаны следующие условия:

а) удаление б. патриарха Тихона от церковного управления; б) удаление б. патриарха Тихона на жительство, впредь до Собора, Гефсиманский скит; в) перенесение окончательного решения дела б. патриарха Тихона на Собор.

Священный Синод в заседании 20 октября определил считать возможным дальнейшие переговоры на изложенных условиях”.

(Церковное обновление, No 16, с. 4.)

Подробности о происходивших в 1923 году переговорах стали известны лишь через четыре года, когда появился в обновленческой прессе интереснейший документ, принадлежащий перу преосвященного Гервасия, епископа Курского и Обоянского.

Епископ Гервасий являлся “тихоновцем” до 1926 года и занимал Ставропольскую (на Кавказе), а затем Рыбинскую кафедру. После перехода в обновленчество епископ Гервасий опубликовал в “Вестнике Священного Синода” свои воспоминания под заглавием “Одна из прежних попыток староцерковников к примирению со Св. Синодом РПЦ”. Эти воспоминания, написанные с полным беспристрастием и содержащие в себе ссылки на целый ряд лиц, которые все тогда еще были живы, заслуживают полного доверия. Приводим наиболее интересные из них выдержки.

В начале статьи епископ рассказывает, как в конце сентября 1923 года ему пришлось присутствовать в Михайловском храме Донского монастыря на собрании 27 епископов.

“На этом собрании три тихоновских архиерея – архиепископ Серафим (Александров), архиепископ Иларион (Троицкий) и архиепископ Тихон (Уральский) – по профессии, кажется, врач, – делали доклад о своих предварительных переговорах с митрополитом Евдокимом, бывшим председателем Священного Синода РП Церкви обновленческой организации по вопросу о ликвидации разделения Церкви и о принятии и непринятии тихоновцами проектируемых способов объединения их с обновленцами.

Первым начал доклад архиепископ Серафим (Александров), который начал свой доклад таким образом:

“Богомудрые архипастыри, мы только что сейчас, в качестве трех уполномоченных Святейшим патриархом Тихоном лиц, были у Высокопреосвященного митрополита Евдокима, где около двух часов беседовали с ним обстоятельно по вопросу о ликвидации нашего церковного разделения. «высокопреосвященнейший митрополит Евдоким предложил нам обсудить три вопроса по этому делу безотлагательно, принципиально, с коими мы согласились. Это:

1. Согласны ли мы на примирение с ним. Если мы согласны, то надо:

2. Завести сношения и начать совместную подготовительную работу к Предстоящему Поместному Собору.

3. Поместный Собор открывает Святейший патриарх Тихон. На этом Соборе патриарх Тихон должен отказаться от управления церковью и уйти на покой. Если мы согласны будем провести это в жизнь, то высокопреосвященный Евдоким дал нам обещание, что патриарх Тихон будет на Соборе ими восстановлен в сущем сане.

Между прочим, архиепископ Серафим (Александров) в конце своего краткого доклада упомянул, что очень желательно было бы присутствие на этом совещании архиепископа Феодора (Поздеевского) как авторитетного ученого и популярного в Москве святителя. Официальное приглашение архиепископу Феодору передано, но он ничего не ответил, сам не явился на это собрание. Но если на этом собрании не было архиепископа Феодора, то были здесь ярые сторонники, почитатели Феодора. Так, некто епископ Амвросий, бывший Винницкий, викарий Подольский, сторонник и единомышленник архиепископа Феодора, выступил с речью по существу доклада архиепископа Серафима. Он начал свою речь приблизительно так:

“Меня удивляет, почему вы, ваше Высокопреосвященство, называете Евдокима высокопреосвященным митрополитом. Признаете ли вы его за законного архиерея?” Архиепископ Серафим ответил утвердительно, что пока он признает его за законного архиерея, что этот вопрос спорный. Далее епископ Амвросий продолжал:

“А для меня и, наверное, для других, здесь присутствующих, Евдоким вовсе не высокопреосвященный митрополит, а бывший архиепископ, потому что он присоединился к отщепенцам (самозванному духовенству, отколовшемуся от Святейшего патриарха Тихона и, по его идеологии, от Церкви Христовой).

Сами посудите, кто у них первыми вершителями дел были? Бывший архиепископ Антонин, состоящий на покое в Заиконоспасском монастыре. Он из личных счетов пошел против патриарха Тихона, а к нему примкнули и прочие из духовенства с темным прошлым. Антонин оказался богохульником. Он, как нам известно, идет против почитания угодников Божиих, признает только Святую Троицу и священные события из жизни Христа и Богоматери, иконостас он называет ненужной перегородкой, которую пора, по его словам, сломать. Он не признает крещение младенцев и причащает по-католически.

Епископ Леонид нам мало известен, но он, несомненно, подкуплен, дабы расшатывать канонические устои Святого Православия. Введенский, бывший петроградский священник, а ныне женатый архиерей, чуть ли не из евреев. Священник Боярский высказался кощунственно на их незаконном Соборе против почитания святых мощей. Вот эти опороченные лица и восстали против Святейшего патриарха Тихона и Святого Православия. Вот к ним и присоединился архиепископ Евдоким и тем самым отказался от Церкви Христовой, а потому он не может быть законным архиереем”.

На это архиепископ Иларион сказал так: “Для нас фактически митрополит Евдоким не является законным архиереем, так как сам отказался от Церкви Христовой, но Церковь-то Христова своими постановлениями юридически ведь еще не санкционировала его отпадения и ниспадение в разряд мирян, она его еще терпит в сущем сане. Вот когда будет Собор, там все это будет рассмотрено, и если Собор признает митрополита Евдокима и других виновными в отпадении и сделает свое окончательное решение о нем, тогда и мы не в праве будем величать владыку Евдокима Высокопреосвященным” .

Архиепископ Иларион еще раз высказался за то, что он везде бывал, много говорил по церковным вопросам с компетентными людьми и пришел к выводу, что для них, тихоновцев, другого выхода нет, как только одно — подойти к Священному Синоду РПЦ, договориться с обновленцами, не нарушая канонических устоев Православной Российской Церкви. Все наше разделение, говорил архиепископ Иларион, основано на недовольстве некоторыми иерархами и православными мирянами личностью патриарха Тихона.

Архиепископ Серафим: “Мы ни одного шага не можем ступить в делах без воли патриарха Тихона. Конечно, обо всем этом я Святейшему докладывал и просил его благословения на собрание. Святейший патриарх Тихон ответил мне так (я привожу буквально слова Его Святейшества): “Надоел я вам, братцы, возьмите метелку и гоните меня”. По-видимому, патриарх Тихон ничего не имел против того, если бы ему для блага Церкви необходимо было отойти в сторону от кормила правления Русской Церкви”.

Закрытой баллотировкой проект примирения и соединения с обновленцами большинством голосов был провален и собрание закрыто”. (Вестник Священного Синода, 1927, No 4, с. 23.)

Как можно видеть из приведенных воспоминаний, в непосредственном окружении патриарха существовало в то время два течения: непримиримое – во главе с архиепископом Феодором, и сторонники компромисса, наиболее тактичными представителями которых были архиепископ Серафим Александров (впоследствии один из главных соратников митрополита Сергия) и архиепископ Иларион.

Епископ Гервасий сообщает о представителях этих течений ряд любопытных сведений: архиепископ Феодор жил тогда, как известно, в Даниловом монастыре, который был тогда местопребыванием еще нескольких, крайне консервативных и очень стойких архиереев школы Антония Храповицкого, епископа Пахомия и других. “Завсегдатаями, – говорит епископ Гервасий, – были архиепископ Угличский Серафим (Самойлович), архиепископ Гурий (Степанов) и митрополит Серафим (Чичагов). “А, это в конспиративном Синоде”, – говорил про них с насмешкой патриарх Тихон. Архиепископ Феодор мне говорил, ругая Илариона, что он погубит патриарха Тихона и Церковь, а в патриархе все спасение. Если же патриарха Тихона не будет, то власть не допустит вообще в России патриаршества, а без патриаршества для Церкви – крах”.

Впрочем, и архиепископ Иларион был, по словам епископа Гервасия, убежденным сторонником патриаршества. “В 1923 году, в первых числах октября, – заканчивает он свои воспоминания, – я случайно встретился на прогулке по двору в ярославской тюрьме “Коровники” с архиепископом Иларионом. Иларион обрушился на меня за мой переход к обновленцам. “Восточные патриархи с нами, – сказал он. – Это я знаю документально, обновленцы врут. Введенский ваш изолгался. Ведь я с ним на диспутах выступал в Москве, я его к стенке прижимал, мне все их хитрости прекрасно известны”. В заключение архиепископ сказал: “Я скорее сгнию в тюрьме, но своему направлению не изменю”. (Там же.)

Так или иначе, к концу сентября 1923 года стало ясно, что переговоры с обновленцами зашли в тупик. Вскоре после этого была предпринята еще одна попытка в этом роде: Е.А.Тучков настойчиво требовал от патриарха Тихона, чтоб он принял для конфиденциальной беседы митрополита Евдокима. Несмотря на угрозы нового ареста, патриарх ответил категорическим отказом. “Если бы я знал, что обновленцы сделали так мало успехов, я вообще остался бы в заключении”, – говорил он близким ему людям (см. работу проф. Троицкого “По поводу книги прот. Польского”). С точки зрения церковной политики, конечно, было бы желательно достижение соглашения между враждующими сторонами. Все дело, однако, в том, что народ, стоящий за патриархом, не хотел и слышать о примирении с обновленцами.

Всенародное движение, объединившееся вокруг патриарха, все ширилось и росло. Оно прокатывалось по всей стране. В сентябре 1923 года оно перекинулось в Петроград, и здесь оно воплотилось в так называемой “мануиловщине” (термин обновленческого Синода), которая представляет собой интереснейший и характернейший эпизод в истории Русской Церкви того времени.

#Очерки_по_истории_русской_церковной_смуты

 

Соборное определение о Священном Синоде и Высшем Церковном Совете от 7 декабря 1917 года

1. Управление церковными делами принадлежит Всероссийскому Патриарху совместно с Священным Синодом и Высшим Церковным Советом.

2. Патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет ответственны пред Всероссийским Поместным Собором и представляют ему отчет о своей деятельности за междусоборный период.

3. Председательствует в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете Патриарх, а за болезнью или отсутствием его председательствует старейшей из иерархов, присутствующих в Синоде.

4. Священный Синод состоит из Председателя-Патриарха и двенадцати членов: Кевскаго Митрополита, как постоянного члена Синода, шести иерархов, избираемых Поместным Всероссийским Собором на три года, и пяти иерархов, вызываемых по очереди на один год.

5. Для вызова в состав Священного Синода епархиальных Архиереев все епархии Православной Российской Церкви разделяются на следующие пять групп: 1) Северо-западную с епархиями: Архангельской, Варшавской, Вологодской. Гродненской, Литовской, Минской, Могилевской, Новгородской. Олонецкой. Петроградской, Полоцкой, Псковской, Рижской, Финляндской; 2) Юго-Западную с епархиями: Волынской, Воронежской, Донской. Екатеринославской, Кишиневской, Курской, Подольской,Полтавской. Таврической, Харьковской, Херсонской, Холмской, Черниговской; 3) Центральную с епархиями: Владимирской, Калужской, Костромской, Московской, Нижегородской, Орловской, Пензенской. Смоленской, Рязанской, Там­бовской, Тверской, Тульской, Ярославской; 4) Восточную с епархиями: Астраханской, Владикавказской, Вятской, Казанской, Оренбург­ской, Пермской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Ставрополь­ской, Сухумской, Тифлисской, Уфимской, и 5) Сибирскую с епархиями: Благовещенской, Владивостокской, Екатеринбургской, Енисейской, Забайкальской, Иркутской, Омской, Тобольской, Томской. Туркестанской, Якутской, Северо-Американской и с миссиями: Японской, Китайской и Урмийской,

6. Вызов Епископа по очереди в Священный Синод не может последовать до истечения двухлетнего срока управления его данною епархиею. При вызове Епископов по очереди Священный Синод должен руководствоваться общим правилом, чтобы в его составе были всегда представители из каждой упомянутой выше группы епархий. Из Японской, Китайской и Урмийской миссий иерархи вызываются на полгода.

7. В состав Высшего Церковного Совета входят Патриарх — Председатель и пятнадцать членов: три иерарха из состава Священного Синода, по его избранию, и по избранию Всероссийского Поместного Собора: один монах из монастырских иноков, пять клириков и шесть мирян.

Примечание. Члены Высшего Церковного Совета от клириков могут быть избираемы из пресвитеров, диаконов и псаломщиков.

8. Члены Высшего Церковного Совета клирики, монашествующие и миряне избираются Всероссийским Поместным Собором на междусоборный срок (три года) как из числа лиц, участвующих на Соборе, так и не участвующих, если они изъявили свое согласие.

Примечание. Члены Высшего Церковного Совета могут быть переизбираемы на новый срок.

9. Вместе с избранием членов Священного Синода и Высшего Церковного Совета Всероссийский Поместный Собор избирает в одинаковом числе и заместителей к ним.

10. Каждый из епархиальных Архиереев и Протопресвитер военного и морского духовенства могут присутствовать в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете с правом совещательного голоса, когда рассматривается дело, касающееся управляемой ими епархии или ведомства, кроме тех случаев, когда дело возникло по жалобе на действие или постановление этого Архиерея или Протопресвитера.

Примечание. Вышеуказанное право принадлежит и заместителю епархиального Архиерея, если сам Архиерей не может лично присутствовать в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете.

11. Члены Священного Синода и Высшего Церковного Совета пользуются отпусками в общей сложности не свыше трех месяцев в течение года.

Примечание. Это ограничение сроком отпуска не распространяется на Митрополита Киевского.

12. Члены Священного Синода и Высшего Церковного Совета, не посещавшие заседаний Синода и Совета свыше месяца без уважительной причины, признаются выбывшими из состава Синода и Совета

13. В случае невозможности для избранного участвовать в Священном Синоде или Высшем Церковном Совете или выбытия его из состава сих учреждений ранее установленного срока, к присутствию в Синоде и Совете вызывается в порядке большинства полученных на Соборе избирательные голосов заместитель, который и остается до конца срока полномочий замещаемого.

14. Собрание Священного Синода и Высшего Церковного Совета, каждого в отдельности, равно как и соединенное их заседание считаются состоявшимися, когда присутствуют кроме Председателя, не менее половины членов каждого учреждения.

15. Дела в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете решаются общим согласием всех участвующих в заседании членов, или большинством голосов. При равенстве голосов голос Председателя дает перевес.

16. Никто из присутствующих в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете не может воздерживаться от голосования.

17. Каждый из членов Священного Синода и Высшего Церковного Совета в случае несогласия с принятым решением может подать отдельное мнение, каковое должен заявить в том же заседании, с изложением оснований его, и представить в письменной форме не позднее трех дней со дня заседания, не считая дня самого заявления. Отдельные мнения прилагаются к делу, не останавливая решения его.

18.  Дела, подлежащие разрешению Священного Синода и Высшего Церковного Совета, а равно и соединенного их присутствия, вносятся на рассмотрение сих на установление по распоряжению или почину Патриарха. Право возбуждения вопросов принадлежит также и каждому отдельному члену Синода и Совета, по принадлеж­ности, при чём соответствующие заявления в письменной форме подаются чрез Патриарха.

19. Поступившие на разрешение указанных учреждений дела Патриарх не в праве своею властью ни снимать с обсуждения, ни препятствовать постановлению по ним решений, ни приостанавливать приведение сих решений в исполнение.

20. В тех случаях, когда Патриархом будет признано, что постановленные решения не соответствуют пользе и благу Церкви, ему предоставляется право протеста, которой должен быть заявлен Патриархом в том же заседании и затем изложен в трехдневный со дня постановления решения срок в письменной форме, после чего дело не позднее семидневного срока со дня поступления протеста передается на новое рассмотрение Священного Синода и Высшего Церковного Совета, или соединенного присутствия сих учреждений, по принадлежности, при чём в разрешении его обязательно прижимают участие все наличные присутствующие в данную сессию члены означенных учреждений. Если Патриарх, однако, не найдет возможным согласиться и с новым решением дела, то таковое или приостанавливается производством, или передается им на окончательное разрешение ближайшего Всероссийского Поместного Собора, или по этому делу Патриарх принимает самостоятельное решение и приводит его в исполнение; принятое в таком порядке решение вносится на рассмотрение ближайшего Собора — очередного или чрезвычайного, от которого и зависит окончательное разрешение вопроса.

Примечание. Право указанного в этой статье протеста принадлежит только лично Патриарху.

21. Когда в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете засматривается дело по жалобе на действия Председателя или присутствующих в оных членов, то заинтересованное лицо при докладе может присутствовать и давать объяснения, но при решении дела обязано оставить зал заседания. При рассмотрении дела по жалобе на Председателя, он передает председательство старейшему из иерархов.

22. Все журналы и определения Священного Синода и Высшего Церковного Совета подписываются сначала Председателем и за ним всеми членами, присутствовавшими на заседании, хотя бы некоторые из них и были не согласны с принятым решением и подали отдельное мнение, резолюция же о решении дела должна быть подписана всеми присутствующими в том же заседании

23. По подписании, определения Священного Синода и Высшего Церковного Совета вступают в силу и не подлежат пересмотру исключая того случая, когда будут представлены новые данные, изменяющие самое существо дела.

24. Председатель Священного Синода и Высшего Церковного Совета имеет высшее наблюдение за правильным течением дел в канцеляриях Синода и Совета и состоящих при Синоде и Совете учреждениях и своевременным и точным исполнением принятых постановлений.

25. Патриарх совместно со Священным Синодом и Высшим Церковным Советом устанавливает внутренний распорядок заведования канцеляриями сих учреждений и личным их составом; но члены Синода и Совета не могут занимать должностей начальников состоящих при Синоде и Совете учреждений.

26. Священный Синод и Высший Церковный Совет, по принадлежности, распределяют между членами заведование кругом дел, подлежащих решению сих учреждений.

Примечание. Заведующие кругом дел члены Синода и Совета заботятся о правильности и срочности докладов.

#Церковное_право

Митрополит Евлогий (Георгиевский): «УСТРОЕНИЕ СТАРЫХ ХРАМОВ И ПРИХОДОВ»

Моя епархиальная деятельность развернулась не сразу. Сперва я все внимание сосредоточил на Александро–Невском приходе, а когда Приходское управление было налажено, я занялся устроением Епархиального управления.

В Епархиальный совет я пригласил наиболее деятельных членов Приходского совета: а) от духовенства: протоиерея И.Смирнова, протоиерея Н.Сахарова и протоиерея Г.Спасского и б) от мирян: графа В.Н.Коковцова, Е.П.Ковалевского, Н.И.Шидловского, профессора А.В.Карташева, Б.А.Татищева (старосту). В секретари взял Т.А.Аметистова. К сожалению, Карташев, занятый политикой в «Национальном союзе», посещал наши заседания редко. Наиболее активными работниками были граф Коковцов, Шидловский и Ковалевский.

За все эти годы граф Коковцов был в Епархиальном управлении (так же как и в Приходском совете) моей главной опорой. Он живо и горячо относился ко всем вопросам, которые выдвигала епархиальная жизнь, а его государственная подготовка, широта горизонтов и дисциплина труда делали его незаменимым членом Епархиального совета.

Н.И.Шидловский (бывший член Государственной думы) оказался идеальным казначеем. Кристально честный, до педантизма точный и строгий, он не терпел ни малейшей путаницы в отчетах. «Казенные деньги особенно требуют строго морального отношения к ним», — говорил он. Для него просчет в 50 сантимов был столь же нетерпим, как и в 500 франков. Крайняя его щепетильность оказала мне огромную услугу.

Секретарь Епархиального совета Т.А.Аметистов тоже был подходящим человеком. Я знал его давно и выбрал в секретари потому, что сочетание в нем образованности светского человека и традиций духовной школы считал ценным. Это был человек даровитый, работоспособный, но, к сожалению, не всегда строгий к себе, увлекающийся…

Когда Управление было организовано, в Епархиальном совете прежде всего возник вопрос об определении отношений нашей епархии к Карловацкому Синоду, которые запутались вследствие неполного исполнения воли Патриарха. В зависимости от этого печать неопределенности налегла на всю мою епархиальную деятельность. (Выяснению истории моих взаимоотношений с «карловцами» за парижский период моего архипастырского служения я посвящу отдельную главу.) Затем я направил свое внимание на храмы и приходы, основанные в разных странах и городах Западной Европы до войны, а теперь входившие в состав моей епархии. За годы войны и революции церковная жизнь в них пришла в упадок, надо было принять меры, чтобы вновь ее наладить.

Германия

Больше всего церквей в свое время было построено в Германии стараниями неутомимого строителя протоиерея А.П.Мальцева и основанного им в Берлине Владимирского Братства. Это были прекрасные, просторные храмы, отличавшиеся благоустройством и снабженные всем необходимым для церковного обихода. На судьбу этих церквей за 15 лет эмигрантского их существования имели влияние и политические сдвиги в германской политической жизни и разногласия в нашей зарубежной Церкви.

Признание большевиков германским правительством повлекло за собою передачу им здания бывшего посольства в Берлине вместе с посольской церковью, где после моего отъезда в Париж настоятелем был архимандрит Тихон. Пришлось искать помещения для церкви на стороне. Нам помог пастор Мазинг, бывший настоятель Анненкирхе в Петербурге. В Берлине он открыл русско–немецкую гимназию с интернатом на Находштрассе и, узнав про нашу беду, предложил нам помещение при гимназии. Возникла милая, уютная церковка, куда архимандрит Тихон из посольского храма и перебрался. С настоятельством его в этой церкви связана моя первая в эмиграции хиротония.

В своих письмах ко мне, уже в 1923 году, архимандрит Тихон начал намекать на желательность возведения его в сан епископа: «Я не из честолюбия пишу об этом, это нужно для пользы Церкви…», а несколько позже заявил уже без обиняков: «Я хочу быть епископом». К честолюбивому заявлению я отнесся сдержанно, но скоро обстоятельства сложились так, что я принужден был заколебаться. Приблизительно в то время появился на берлинском горизонте некто Троицкий. Он засыпал русскую колонию благодеяниями: взял на себя ремонт церквей, изъявил желание содействовать их расширению и переустройству… словом, почти в каждом донесении, поступавшем к нам в Епархиальное управление, упоминались все новые и новые его «щедроты». В ответ мы благодарили и посылали наше архипастырское благословение. В конце концов, Троицкий дал понять, что в дальнейшем его благотворительная ревность будет зависеть от того, посвящу я архимандрита Тихона в епископы или не посвящу. Я поехал в Берлин (в 1924 г.), чтобы выяснить этот вопрос на месте. Прихожане церкви на Находштрассе единодушно поддержали притязания своего настоятеля и пожелания церковного старосты — благодетеля Троицкого. Одновременно я узнал, что и в Карловцах эту хиротонию одобряют и благословляют; Тихон и там уже успел подготовить для этого почву. Я сдался и после Пасхи весной (1924 г.) посвятил архимандрита Тихона во епископы.

Тяжелое чувство осталось у меня от этого торжества… Речь нареченного во епископы обычно бывает как бы исповеданием его отношения к Церкви, а архимандрит Тихон произнес напыщенное «слово» о своем научном богословском творчестве, «которое он готов принести в дар Церкви…» В ответной речи я счел нужным подчеркнуть нескромность его заявления: «На весах Божественного Провидения все это имеет малое значение…» — сказал я. Тяжелое мое чувство было прискорбным предчувствием… Епископ Тихон с его непомерным честолюбием оказался главным виновником моего разрыва с карловцами. После Карловацкого Собора 1926 года он стал ожесточенным моим противником и грубо вытолкал моих священников из церкви на Находштрассе. Произошла эта постыдная сцена перед всенощной. Священники о.Григорий Прозоров и о.Павел Савицкий должны были служить. О.Савицкий стоял уже у престола; вошел епископ Тихон — и со всего размаху оттолкнул его… Нам пришлось с Находштрассе уйти и устроиться на новом месте.

Мы сняли маленькое, скромное помещение. Приход захирел. О.Савицкий ушел в школьные законоучители, а о.Прозоров, бывший профессор Политехникума, неактивный, придавленный революцией, оживить приходской жизни не мог. При моем втором столкновении с митрополитом Сергием Московским он меня покинул и перешел к митрополиту Елевферию. Некоторое время его заменял, без особого успеха, о.Н.Езерский, и наконец, приход возглавил о.Иоанн Шаховской, человек даровитый, высокого аскетического склада, подвижнического духа, пламенный миссионерский проповедник. Он привлек сердца; приход ожил и процвел. Когда епископ Тихон выстроил новый храм, который наименовал собором, и покинул Находштрассе, мы вновь туда перебрались.

Ближайшей помощницей о.Иоанна Шаховского стала бывшая сестра милосердия Кауфманской общины В.Масленникова (в эмиграции приняла монашеский постриг с именем Марфы). Во время войны она была командирована в Германию и Австрию для посещения лагерей военнопленных и справилась с поручением прекрасно. Потом объехала наши русские лагери военнопленных и, найдя вопиющие непорядки и злоупотребления с довольствием и проч., подняла на ноги кого следовало и во многом улучшила положение заключенных. В результате — нарекания, что она держит руку немцев. В эмиграции она опять отдалась общественной работе. С помощью подруги, графини Шак, она наняла в Берлине дом и организовала столовую для детей и для взрослых, отпуская ежедневно до 250 обедов, кому бесплатно, а кому за самую ничтожную плату. В доме была устроена церковка. Начинание прекрасное. Русская колония его очень ценила. Мать Марфа вложила в него много любви, посетители встречали теплое, участливое отношение, это привлекало к устроительнице все сердца; русская колония единодушно считала ее своим добрым гением. К сожалению, это чудное начинание по строго монашеским соображениям было ликвидировано о.Иоанном…

Наш храм в Дрездене в начале эмиграции возглавил протоиерей Можаровский, бывший священник Холмской епархии. Добрый, честный пастырь, тип «сельского батюшки». Недостаток общей культуры сказывался в общении с прихожанами, по преимуществу интеллигенцией, но все же со своей задачей справлялся он очень хорошо; привлек в приход проживающих в Дрездене греков. В последние годы (1935 г.), когда он состарился и ослабел, я послал ему помощника о.Сергия Шимкевича, воспитанника нашего Богословского Института, образованного священника, говорящего по–немецки.

Настоятелем церкви в Баден–Бадене был о.Михаил Шефирцы (из Бессарабии), священник из военнопленных. Простенький, тихий батюшка. В первые годы эмиграции в Бадене скопилось довольно много русских и приход ожил, потом ряды поредели и церковная жизнь стала замирать. В настоящее время эта прекрасная церковь почти без прихожан. Она содержалась главным образом благодаря поддержке Двора герцогини Евгении Максимилиановны, гробница которой находится в этом храме.

В Висбадене настоятелем церкви я застал престарелого протоиерея о.Сергия Протопопова. По старости и болезни глаз он уже не мог исполнять своего служения. Тогда я посвятил в священники местного диакона о.Павла Адамантова, окончившего Казанскую Духовную Академию, и назначил его преемником о.Протопопова. О.Адамантов не мог создать живого прихода. По натуре человек черствый и эгоистичный, он не проявлял должного попечения о пастве. Случалось, в Пасхальную ночь, когда в Висбаден съезжались на заутреню русские не только из Висбадена, но и из окрестных городов Рейнской области, о.настоятель после службы уходил разговляться в свой прекрасный, обширный церковный дом к своей семье, не подумав об устройстве общеприходского розговенья хотя бы по подписке; бесприютные, голодные богомольцы были принуждены бродить по городу до утра в ожидании первого поезда или трамвая. Постоянно возникали недоразумения между прихожанами и о.настоятелем по поводу церковных доходов. Приход в Висбадене богатый, но прихожан очень мало; прекрасный наш храм, упомянутый в Бедекере, привлекал туристов, за осмотр взималась плата, пополнявшая приходскую казну. Вокруг этих церковных сумм страсти разгорелись. Эмигрантской бедноте хотелось к деньгам прикоснуться, а о.Адамантов к ним никого не подпускал. Пререкания перешли во вражду, и смута привела к печальному концу. При поддержке епископа Тихона прихожане добились секвестра церковного имущества германскими властями, как имущества выморочного, — и передали его приходу епископа Тихона. Положение для о.Адамантова создалось тягостное, и он перешел в Карловацкую юрисдикцию. Так у меня отняли этот храм и приход вследствие интриг епископа Тихона и бездеятельности о.П.Адамантова.

Храм в Лейпциге я унаследовал в печальном виде. Его начали строить перед войной в память русских воинов, погибших в великом сражении Наполеона с союзниками, именуемом «битвою народов» (в 1813 г.); несколько тысяч русских воинов покоилось под сводами этого храма–памятника. Постройку закончить не успели, и она была оставлена на попечение консула, а потом куратора — банкира Доделя, члена строительного комитета. Однако куратор о ней не пекся, и в военное время она фактически была брошена на произвол судьбы; храм разрушался, подвергся двум ограблениям, штукатурка местами обвалилась, стекла потрескались и кое–где вывалились… В этом состоянии я его и застал. При нашей бедности положение было безвыходное. Но вот неожиданно, Божиим Промыслом, выход нашелся…

Русский латыш, разбогатевший за годы войны, почувствовал угрызение совести и, для изглаждения грехов, ассигновал 100000 марок на ремонт этого храма; отремонтировал он его основательно. Когда все было готово, упомянутый куратор, банкир Додель, через своего представителя обратился ко мне с просьбой освятить храм. Я освятил его и назначил настоятелем о.Александра (в монашестве Алексия) Недошивина из Южина, бывшего Управляющего Казенной палатой. Однако мы не могли считать храм нашей собственностью: надо было еще внести 300000 марок Доделю — остаток невыплаченной ему за постройку суммы. Я вспомнил, что в свое время был записан в члены строительного комитета; имя мое в числе других членов комитета было выгравировано на наружной стене храма. Это дало мне возможность восстановить комитет и приступить к сбору пожертвований. Сбор длился 10 лет. Деньги мы собрали и храм выкупили. Великой благодарности заслуживают о.Недошивин и его сотрудник, церковный староста А.Н.Фену, усердно потрудившийся в этом деле. Теперь, когда тяжесть выкупа с наших плеч снята, перед нами неожиданно встал тревожный вопрос: не отнимут ли от нас наше имущество? О.Недошивин, успешно закончив порученное ему дело, приход покинул. Наладить приходскую жизнь ему не удалось. Его заменил молодой целибатный священник о.Мануил Есенский.

В настоящее время положение наших церквей и приходов в Германии трудное. В сущности, в той или иной мере оно было сложным почти в течение всего эмигрантского периода. Внутри приходов повели с нами борьбу «карловчане». Нам удалось удержать большинство церквей. Но теперь дамоклов меч снова занесен над нами… Нам угрожает переход всех церковных имуществ в ведение германских властей с передачей их православному духовенству правительственной ориентации. Правительственные акты о секвестре церквей и передаче признанному властями епископу Тихону еще не везде осуществлены. Епископ Тихон и его сторонники стараются добиться добровольного согласия приходов о переходе в его ведение. Под влиянием морального давления некоторые приходы обращаются ко мне за благословением, спрашивают: «Нужно ли это делать?» — я отвечаю: «Поступайте согласно совести», они колеблются: «А мы без вашего благословения не хотим…» Этой неопределенностью позиции и смущением душ пользуется епископ Тихон и в своей агитации против меня не пренебрегает демагогическими приемами и даже инсинуацией: «Митрополит Евлогий оторвался от родной Церкви, ушел к грекам… подчинился политически французам…» — вот его клеветнические на меня наветы.

Франция

Во Франции до войны кроме Александро–Невского храма в Париже у нас было еще пять церквей: в Ницце, Канне, Ментоне, Биаррице и в По. Все эти церкви потребовали церковно–административного переустройства ввиду наплыва беженцев, изменивших состав прихожан.

В Ницце с первого года эмиграции образовался сильный и многочисленный приход. Особенно живо и широко стала развиваться приходская жизнь с приездом (в 1925 г.) архиепископа Владимира. Он был изгнан из Польши за протест против «временных правил», которые польское правительство ввело для Православной Церкви и которые владыка Владимир считал для нашей Церкви унизительными. Высокопреосвященный Владимир поднял приход в Ницце экономически и морально. Подобрал хороший клир, организовал сестричество, сумел сплотить паству. Чистый, святой жизни архипастырь–молитвенник привлек сердца прихожан. Помощником его после ухода к «карловчанам» о.Подосенова был священник Вл.Любимов и священник о.Ельчанинов. За приход в Ницце я мог быть спокоен.

Приходская жизнь в Ментоне после долгих ссор и недоразумений между прихожанами из–за священника протоиерея Цветаева и протоиерея Н.Аквилонова, перешедшего к «карловчанам», наладилась, когда о.Аквилонова сменил в 1925 году протоиерей Григорий Ломако, которого я перевел сюда из Будапешта. О.Г.Ломако, старый, опытный священник, сумел взять в руки и церковь и состоящий в ведении Братства св. Анастасии «Русский дом», который был отдан в аренду Красному Кресту для осуществления его благотворительных целей. Церковь обслуживала преимущественно обитателей и обитательниц «Русского дома», старичков и старушек, среди которых разделение на «евлогиан» и «карловчан» постепенно сглаживалось. Священник занимал несколько комнат в церковном доме на вилле «Innominata», которая также управлялась Советом Братства; были попытки устранить священника от участия в делах Братства и вообще отделить церковь от Братства. Слава Богу, попытки эти не удались.

С приходом в Канн было у меня немало осложнений. Настоятель, престарелый протоиерей Остроумов, давно уже привык распоряжаться церковным имуществом бесконтрольно, на том основании, что оно было приобретено его стараниями. В моем лице он встретил противодействие, и я потребовал уточнения вопроса о церковной природе этого имущества и строгой отчетности в нем; тогда он ушел к «карловчанам» и увлек значительную часть своего прихода. «Карловчане» сделали его протопресвитером, а потом даже епископом в пику мне и для борьбы с архиепископом Владимиром.

Когда о.Остроумов меня покинул, мои приверженцы в Канн сгруппировались вокруг его племянника, псаломщика Алексея Селезнева, окончившего духовную семинарию и много лет служившего за псаломщика, хорошего, честного человека. Я посвятил его в священники и открыл небольшой приход вблизи Канн — в Канн ля Бокка, где усердием прихожан воздвигнут маленький, но очень уютный и со вкусом украшенный храм святого Тихона Задонского.

В Биаррице у нас был прекрасный храм во имя святого Благоверного князя Александра Невского с домом для священника. Настоятелем его я назначил иеромонаха Андрея Демьяновича; он приехал сюда из Флоренции со своей матерью. Иеромонах Андрей окончил Петербургскую Духовную Академию, но ни высшее образование, ни монашество ни на что его не воодушевили. Равнодушный ко всему, он, кажется, ничем, кроме прогулок по окрестностям Биаррица со своей собакой, не интересовался. Однажды я приехал осмотреть приход, прожил там несколько дней и не смог скрыть то тяжелое впечатление, которое произвело на меня его служение. Вскоре в приходе начались дрязги, и о.Андрей уехал в Советскую Россию, где поносил меня в советском «живоцерковном» журнале. На его место я взял о.Церетелли (бывший полковник). Благочестивый, чистый и духовный человек, горячего сердца. Его военное прошлое приблизило к нему проживавшего в Биаррице принца А.П.Ольденбургского со всем его окружением. Приход оживал во время сезона, но в остальное время был обречен на безлюдное, материально трудное существование: средства прихода зависели от удачного сезонного съезда и случайных пожертвований приезжих. Много помогал храму Великий Князь Борис Владимирович.

Церковь в По, переделанная из закрытого костела, по своему внешнему виду не типично православный храм; при церкви было два церковных домика. Вследствие тяжелого материального положения, в котором оказалась церковь, настоятелю протоиерею Попову пришлось один из домиков продать.

Поначалу я к протоиерею Попову расположился и перевел его в Копенгаген, где он стал духовником проживавшей там Императрицы Марии Феодоровны. Но в Копенгагене протоиерей Попов не привился, и ему пришлось вернуться обратно. Когда начался раздор с «карловчанами», он перешел к ним.

Англия

О положении Лондонского прихода в самом начале эмиграции я уже говорил. После смерти протоиерея Смирнова первым настоятелем из эмиграции был протоиерей И.Лелюхин. Под влиянием тяжкой семейной драмы (жена и дочери, оставшиеся в России, уклонились в коммунизм), раздавленный этим горем, он с трудом справлялся со своим служением. Тогда ему в помощь я посвятил в священники местного псаломщика В.Тимофеева; он окончил Петербургскую Духовную Академию, 15 лет прожил в Англии и мог быть связью с англичанами. Выдвинул я и диакона Феокритова, человека очень хорошего, обладающего прекрасным голосом и свободно владеющего английским языком: я сделал его протодиаконом. О.Тимофеев назначением вторым священником доволен не был. Я намекнул о.Лелюхину, чтобы он подал прошение о переводе в другой приход, его друзья ополчились против меня. В конце концов о.Лелюхина все же удалось перевести во Флоренцию. На освободившееся место мне следовало назначить о.Тимофеева, а я, чтобы импонировать англичанам, выписал из Финляндии архиепископа Серафима, который, лишенный кафедры, сидел тогда в монастыре на Коневце в заточении. Архиепископ Серафим внес в лондонскую паству смуту, а потом возглавил там «карловчан».

Посольскую церковь мы вскоре потеряли по недостатку средств для оплаты аренды; тогда англичане дали нам огромный храм, в котором после раскола мы и «карловчане» стали служить по неделям, а в праздники по очереди. Один храм, один престол, а антиминсы разные… С одного амвона и наша проповедь, и брань «карловчан» по моему адресу… Положение в церковном смысле нелепое, а в житейском — соблазнительное.

По уходе архиепископа Серафима в стан моих противников я выписал из Германии протоиерея Н.Бера, благочестивого, высококультурного священника. Англичане назначением этим были вполне довольны: епископ Лондонский отметил однажды это в разговоре со мною. Зато о.Тимофеев назначением о.Бера был обижен и тоже ушел к «карловчанам». Кроткому, тихому о.Беру вести борьбу с нашими противниками было очень трудно, и до сих пор мы с «карловчанами» связаны общим храмом. Кротость массу не воодушевляет, и наш Лондонский приход не процветает ни в духовном, ни в материальном отношении. Карловацкая часть прихода в лучшем материальном положении, потому что туда отошла часть богатых коммерсантов и аристократии из крайних правых монархистов. Настоятелями в Лондоне «карловчане» посылают самых боевых людей: епископ Николай, громя меня, так увлекся, что сломал свой посох, а священник Б.Молчанов из студентов Богословского Института, мною посвященный, доходит до фанатизма в своем антиевлогианском настроении. Жаль, что наш Лондонский приход не процветает..

Бельгия

О.Петр Извольский, первый назначенный мною в Брюссель настоятель, был замечательным, образцовым священником. В нем сочетались смирение и кротость, столь трогательные в бывшем важном сановнике, со стойкостью, с умением стать авторитетом в глазах прихожан. К своему служению он относился с ревностью неофита, вложил в него все свои дарования. Прихожане его единодушно почитали, а для меня о.Петр был утешением. Очень к нему был расположен знаменитый кардинал Мерсье.

Когда возник раскол с «карловцами», о.Петр удержал большую часть прихода. Его стараниями при церкви была устроена школа для детей. К сожалению, о.Петр заболел неизлечимой болезнью (саркома) и долго угасал.

Преемником о.Извольского стал преосвященный Александр (Американский). После Америки он попал в Константинополь, откуда турки его выселили вместе с другими русскими, протомив при высылке дня два в тюрьме. Владыка Александр приехал в Париж и оказался в самом неопределенном положении. Я предложил ему настоятельство в Брюссельском храме. Он энергично взял там бразды правления и быстро завоевал широкие симпатии. Оригинальной складки архипастырь. Истовый в служении (служит ежедневно), аскет, постник, проповедник агитационного американского типа с политическими оттенками в содержании своих проповедей, по политическим взглядам монархист–легитимист. На богослужениях он поминает всех монархов Европы, служит в национальных трехцветных поручах, с такими же трехцветными ленточками на трикириях; в царские дни на церковном доме по его распоряжению развеваются русские национальные флаги…

Помощником у архиепископа Александра был сначала младший священник Георгий Цебриков, пришедший к священству из интеллигенции; даровитый, образованный, но крайне самолюбивый. О.Извольский не сочувствовал его рукоположению в священники, а архиепископ Александр содействовал; однако вскоре о.Цебриков перешел в католичество.

Другим помощником был молодой священник Георгий Тарасов, прекрасный, кроткий, высоконравственный пастырь; он имел такую же прекрасную жену–христианку, которая всецело отдала себя служению Христу и Церкви; к сожалению, она скоро умерла.

Владыка Александр не очень хозяйственный управитель, усердный молитвенник, отзывчивый на всякие нужды прихожан. Он отлично справлялся с приходом. «Карловчане» противостоять его боевому темпераменту не могут. Они стараются скомпрометировать его, распространяя клеветнические брошюрки, в которых подвергают пересудам его американское прошлое, но успеха брошюрки не имеют.

Архиепископ Александр сумел завоевать расположение паствы и бельгийских общественных и правительственных кругов. Впоследствии декретом Бельгийского короля 8 июня 1937 года наша церковная организация в лице архиепископа Александра, получающего свои полномочия от меня, получила и государственное признание; все другие церковные юрисдикции по этому статуту считаются диссидентами. Это событие было отпраздновано торжественным богослужением — молебствием пред началом Литургии, в день святителя Николая, в большом англиканском храме при многолюдном стечении народа. Секретарь архиепископа — Думбадзе вводил в церковь и устанавливал на приготовленные места дипломатических представителей православных держав и членов местного городского управления. Молебен был, так сказать, церковно–гражданского характера с возглашением множества многолетий и вечной памяти; закончился он пением бельгийского гимна. Была, конечно, торжественная трапеза. Вообще это событие, имеющее несомненно огромное значение для правового положения Русской Православной Церкви в Бельгии, было отпраздновано необычайно торжественно.

Чехословакия

До приезда в Прагу преосвященного Сергия из Польши, откуда его выслали (так же как и архиепископа Владимира) за отказ подписать унизительный конкордат, прочной церковной организации при священниках о.Стельмашенко и о.Г.Ломако у нас в Праге не было. Владыка Сергий, чуждый всякого властолюбия, от настоятельства уклонялся, но я все же убедил его взять приход в свои руки.

В самом начале своего служения в Праге преосвященному Сергию пришлось выдержать тяжелую борьбу с неким архимандритом Савватием, чехом, получившим образование в Казанской Духовной Академии и оставшимся на русской церковной службе смотрителем духовного училища. С наступлением революции он перекочевал на родину, в Прагу, и, конечно, мечтал сделаться настоятелем нашего Пражского прихода.

Однако наша русская колония с ним не ладила, и о.Савватий направил свою деятельность в другую сторону. При помощи чешского деятеля Червины и своих друзей он составил петицию к Вселенскому Патриарху об образовании самостоятельной православной Чешской Церкви, для чего вместе с Червиной поехал в Константинополь. Там его посвятили в епископы «всея Чехии», а Червину в протопресвитеры. Явившись в Прагу в звании епископа, он стал теснить преосвященного Сергия. Храм святителя Николая правительство оставило в общем пользовании нашего прихода и епископа Савватия. И вот, бывало, приедет преосвященный Сергий служить, а епископ Савватий, отстранив его, становится на настоятельском месте. Владыка Сергий смиренно становится сбоку. Это положение продолжалось недолго: на выборах Чешской православной общины епископ Савватий не получил достаточного количества голосов — и он остался не у дел, а православных чехов возглавил епископ Горазд, принявший посвящение от Сербского Патриарха. Хотя нашим искренним другом мы считать его не могли, но все же он не допускал тех форм вторжения в наш приход, как это делал его предшественник.

Приходская жизнь под водительством владыки Сергия забила ключом. Скромный, простой, смиренный, преосвященный Сергий обладал редким даром сплачивать вокруг себя людей самых противоположных: знатные и незнатные, ученые и неученые, богатые и бедные, правые и левые… — все объединились вокруг него в дружную семью.

Владыка Сергий живет убого, в одной комнатке, на 4–м этаже, у старушки–чешки. Эта скромная квартира привлекает многих. По четвергам владыка Сергий устраивает «чай» — на столе появляется самовар. Кто–кто на этих «четвергах» только не перебывал! Молодежь — студенты — забегают к нему иногда и без приглашения подкрепиться или переночевать. Гостеприимный владыка отличный хозяин; на кухне у старушки–чешки он сам и грибы солит, и варенье варит, и рыбу маринует. Можно встретить его и на базаре с огромным черным мешком в руках. Кто из его друзей не знает этого примечательного мешка, столь хитрого устройства и столь необычной емкости, что в нем помещается кипящий самовар? Приятный сюрприз иногда для хозяев, когда владыка Сергий приходит в гости…

Помню, приехали мы с архиепископом Владимиром как–то раз в Прагу и остановились у преосвященного Сергия. В комнате тесно: мы, кроме нас студенты (ночевать пришли), посреди комнаты стол с самоваром, с посудой… — как на ночлег устроиться? Ничего, устроились. Мне предоставили кровать, высокопреосвященному Владимиру — диван, владыка Сергий лег под столом, а студенты — на полу в передней. Неудивительно, что Пражский приход ожил, когда во главе его стал пастырь, который живет только для других, совсем не думая о себе.

При владыке Сергии в Праге образовалось Братство под покровительством известного политического деятеля Крамаржа. Жена Крамаржа, недавно скончавшаяся (рожденная Абрикосова, из семьи московских богачей), была его председательницей. Она и секретарь Братства Миркович хотели, чтобы Братство заменило приход. На это согласиться нельзя было: в приходе выборное начало сочетается со строго проведенным иерархическим началом, а в Братстве не так: выборный председатель Братства — лицо, наделенное широкими полномочиями. После некоторых неприятных недоразумений, много испортивших крови владыке Сергию, г–жа Крамарж и Миркович из Братства ушли. За время их участия в этой организации Братством была построена на русском кладбище церковь успения Божией Матери — очень красивый художественной архитектуры храм, украшенный мозаикой и иконописью.

Кроме Праги были у нас отличные храмы в трех чешских курортах: в Карлсбаде (ныне «Карловы Вары»), в Мариенбаде («Мариански Лазни») и во Франценсбаде («Францишковы Лазни»); все три построены тем же неутомимым строителем о. Мальцевым. Сейчас они находятся в ведении кураторов–чехов.

Благодаря личному авторитету преосвященного Сергия среди русских и симпатий к нему чешского общества положение наше в Чехословакии хоть юридически и неопределенно, но фактически устойчиво: пока храмы — наши, и вопрос о том, на правах ли собственности, или по праву владения они считаются за нами, просто не ставится. Всем этим положением мы обязаны преосвященному Сергию, который среди чехов поддерживает движение в пользу православия.

У владыки Сергия отличный помощник — его правая рука архимандрит Исаакий, воспитанник нашего Богословского Института. Умница, дипломат, самоотверженный работник. На всех общественных собраниях, где нужно сказать хорошую речь, чтобы она произвела впечатление, выступает о.Исаакий.

Австрия

Я уже рассказал о том состоянии, в котором я застал нашу церковь в первый мой приезд в Вену. Мне удалось наладить приход, поручив его священнику Авениру Дьякову (из довоенных диаконов этой церкви). Но о.Авенир оказался не на высоте, и его пришлось заменить. Приехал и бывший до войны настоятель Венской церкви протоиерей Рождественский. Он проживал в Швейцарии и все ждал, когда какое–нибудь начальство призовет его к исполнению священнослужительских обязанностей. Ждал тщетно, наконец вернулся в Вену, больной, крамольный, служить уже не мог и скоро умер, завещав свою библиотеку нашему Богословскому Институту. По увольнении А.Дьякова я назначил архимандрита Харитона, бывшего ректора Волынской семинарии. В Польше митрополит Дионисий назначил его в сельский приход. Я пожалел его, выписал в Вену. Он вел приход плохо и в конце концов ушел к «карловчанам». Я заменил его сначала священником Д.Колпинским, перешедшим ко мне из католичества; через некоторое время он заболел нервным недомоганием, опять вернулся в католичество и скоро умер. Я заменил его хорошим батюшкой старого типа протоиереем Ванчаковым. Приход в Вене маленький, слабенький, едва влачит существование. «Карловчане» открыли параллельный приход, который возглавляется приехавшим из России епископом Серафимом Ляде, немцем по происхождению; но и ему не удалось создать сильный приход. Недалеко от Вены, в Baden hei Wien, также организовалась, главным образом трудами князя Г.Н.Трубецкого, приходская община, настоятелем которой я назначил протоиерея Д.Барсова, но он вскоре умер; община была приписана к Венскому приходу, а потом совсем закрылась.

Италия

В Италии у меня было два прихода — в Риме и во Флоренции — и три церкви: в Меране, в Бари и в Сан–Ремо. В 1924 году я все их объехал.

Наша церковь в Меране, маленькая, уютная, помещается в «Русском доме», построенном купчихой Бородиной для приезжающих из России больных туберкулезом. Теперь достоянием покойной благотворительницы заведовала 90–летняя старуха Фаина Ивановна Мессинг, бывшая ее приближенная. Она сдавала комнаты приезжавшим русским и хранила имущество, но бесконтрольно. Священник Флорентийского нашего прихода, к которому приписана Меранская церковь, о.Иоанн Куракин вмешался в это дело и настоял на организации комитета по управлению домом и церковью. В комитет вошли три итальянца и двое русских.

Во Флоренции у нас чудный храм, самый красивый из всех храмов моей епархии. Двухэтажное здание в русском стиле, много прекрасных икон, живопись лучших живописцев… С настоятельством этого храма было у меня немало неудач.

Поначалу приход возглавлял глубокий старец протоиерей о.Левицкий; он неудачно выбрал себе помощника — иеромонаха Андрея, которого затем я перевел в Биарриц. Его сменил о.Стельмашенко (из Праги), умный, образованный, но человек крутого нрава. У него испортились отношения с прихожанами, и мне пришлось его назначить в Тегельскую церковь. До Берлина он не доехал: на пути остановился в Париже, провел у меня вечер, а ночью скоропостижно скончался от грудной жабы.

В бытность о.Стельмашенко настоятелем во Флоренции, со мной случилось весьма неприятное приключение.

В нижней церкви нашего Флорентийского храма мне показали чудный иконостас, который попал сюда из домовой церкви фон Дервиз, владельца прекрасной виллы под Флоренцией. Иконостас лежал без употребления. Мелькнула мысль: вот бы его купить для Сергиевского Подворья! И тут же надежда, что какой–нибудь благотворитель его для нас выкупит. Что же? Не успел я вернуться из Италии в Париж, является ко мне молодой человек, скромного, смиренного вида, несколько удививший меня манерой припадать передо мной на одно колено. «Верно, обыностранился…» — подумал я. Он назвал свою фамилию; я имел основание отнестись к нему доверчиво. Молодой человек сказал, что до него дошли слухи о моем желании купить иконостас, и заявил, что он хочет его выкупить и пожертвовать. «Надо облегчить совесть… я хотел бы в память матери…» Он пригласил меня к себе на завтрак. Я в сопровождении о.Иоанна (Леончукова) посетил доброго молодого человека. Жил он под Парижем в собственном домике рабочего типа. У него недурная библиотека. Он показывал нам портрет своей матери. Мы у него совершили панихиду и позавтракали. Все говорило за то, что его намерение помочь нам искренно, а осуществление ему материально посильно. Он попросил меня дать ему письмо на имя о.Стельмашенко, в котором я бы рекомендовал его как покупателя. Я согласился. Желая овладеть доверием о.Стельмашенко, молодой человек прямо въехал в его квартиру и поселился, как добрый знакомый, как друг. Ради благотворительной цели продажа иконостаса состоялась по очень низкой цене (7000 франков), а прихожане прибавили еще к иконостасу иконы и лампады… — на доброе дело! Упаковку и отправку имущества молодой человек произвел через транспортную контору с необычайной быстротой и ловкостью в отсутствие о.Стельмашенко, и лишь только все из церкви было вывезено — пропал… О.настоятель тщетно ждал его возвращения — наконец пошел справиться в транспортную контору — и что же? Оказывается, все ящики направлены в Париж, но не нам… Я получил отчаянную телеграмму от о.Стельмашенко. Иконостаса мы так никогда больше и не видали…

После о.Стельмашенко я перевел из Лондона во Флоренцию о.Лелюхина. К сожалению, и здесь несчастный о.Лелюхин с горя не справился со своим служением.

Наш приход во Флоренции по составу аристократический. Главную роль играет прихожанка, попечительница храма княгиня М.П.Абамелек–Лазарева, миллионерша, владелица чудесного поместья Pratolino. Ее управляющий, по фамилии Галка, тип московского приказчика, был церковным старостой; потом он принял католичество, сбрил седую бороду и вынужден был должность старосты оставить; однако нашими церковными делами он продолжал интересоваться и всячески старался воздействовать на княгиню, чтобы она взяла о.Лелюхина под свою защиту…

Приход во Флоренции долго меня мучительно тревожил. Потом все понемногу устроилось. Бывший член Государственной думы князь Куракин после нескольких лет тяжкого эмигрантского существования приблизился к Господу настолько, что я посоветовал ему принять священство. Я направил его сначала в Милан, а потом во Флоренцию. Он взял приход в руки, сумел его поднять. Княгиня Абамелек–Лазарева сначала была в оппозиции, а теперь примирилась с новым настоятелем и с новым старостой.

Экономически приходу было до сих пор неплохо, но потом он лишился довольно крупной суммы дохода: в крипте храма, в усыпальнице, покоились останки королевы эллинов Софии (сестры Вильгельма II) и короля Константина; за эти гробницы греки нам платили 7000 франков в год. Осенью 1936 года гробы перевезли в Афины.

В Бари у нас были еще недостроенные церковь и дом для паломников — имущество нашего Палестинского общества, богатейшей организации, раскинувшей свои центры в Сирии и по всей Палестине. Наши паломники в благочестивых своих странствиях направлялись и в Бари.

Во время моей поездки по Италии (в 1924 г.) я посетил Бари. Мне хотелось отслужить молебен у самых мощей святителя Николая. Ксендзы не позволили: «Мы не имеем права разрешить… надо обратиться к епископу». Епископ ответил уклончиво: «Не от меня зависит, надо запросить Рим…» Я послал телеграмму в Рим, прождал два дня — ответа не последовало. Я помолился у святых мощей и направился в Рим.

«Вечный город» произвел на меня незабываемое впечатление. Сколько памятников христианской древности! Величие непобедимой силы христианства нигде так не чувствуешь, как в Риме, особенно в катакомбах. Кучка бесправных рабов, бедняков, последних нищих… скрывавшаяся во мраке пещер, совершая святую Евхаристию на гробах мучеников, накопила такую духовную силу, такую мощь, что, хлынув из подземелий в мир, опрокинула твердыню Рима. Воинственная римская государственность, грозная, непобедимая, вынуждена была склониться к подножию Креста. Когда ходишь по Риму, живо ощущаешь «поток времен», историческую эволюцию культур. Античная культура, христианство первых веков, средневековая с расцветом и упадком папства, Ренессанс, наконец, культура нового времени… — все осязательно представлено, все запечатлено в памятниках зодчества, скульптуры, живописи, прикладного искусства. Одна культура наслаивалась на другую. Как примечательна хотя бы церковь Supra Minerva — храм Пресвятой Девы, воздвигнутый над древним языческим храмом богини Минервы… Я побывал и в соборе святого Петра. Впечатление величия, а духовного, молитвенного настроения нет.

В Риме (в 1924 г.) у русских собственной церкви еще не было, для богослужений нанимали зал в одном благоустроенном доме. (Впоследствии русская колония устроила церковь в особняке, унаследованном по завещанию от графини Чернышевой.) Служил архимандрит Симеон, хороший, вдумчивый монах; впоследствии из личной преданности митрополиту Антонию он перешел к «карловчанам», но не считал Карловацкий Синод канонически полномочным органом церковного управления и от продвижения во епископы неизменно уклонялся.

Во время моего пребывания в Риме у меня завязались отношения кое с кем из католиков. Ко мне явились князь Александр Волконский, о.Абрикосов и нареченный во епископы монсиньор д’Эрбиньи (d’Herbiny), директор Institut Pontificale Orientale, где культивируется и по сей день так называемый «восточный обряд». Поднялся вопрос о соединении Церквей, и между нами произошел следующий диалог:

– Как вы, Ваше Высокопреосвященство, к этому относитесь?

– Святая идея, — ответил я, — но история наложила на этом пути столько камней… Прежде чем говорить о соединении, надо путь расчистить, все камни удалить.

– Какие камни?

– А ваша пропаганда, — вербовка душ… Вы поступаете неправильно. Когда это касается взрослых, — не горюю: они имеют свою совесть, сами за себя отвечают; но когда вы улавливаете «малых сих» в приютах, в школах… — это недопустимое насилие над детскими душами.

– Где?.. где?..

– Хотя бы в Бельгии, — деятельность таких лиц, как Сипягин.

– Это недоразумение… фанатизм некоторых аббатов, игумений… Святой Отец этому не сочувствует…

– Католичество славится дисциплиной… Если из Рима пригрозят пальцем, все подчинятся. Есть еще камень на пути — удушение православия в Польше.

– Ах, эта Польша!.. Польское духовенство проедено политикой!

– Да, проедено, но от этого не легче…

Мои собеседники стали приглашать меня побывать в их институте и спросили, не заеду ли я к св.Отцу. Я упомянул о молчании Ватикана в ответ на мою телеграмму из Бари. — «Ах, это небрежность папской канцелярии…» — «Не думаю, — в заключение сказал я, — что мое посещение доставит удовольствие Его Святейшеству…»

После Рима я намеревался съездить в Неаполь и осмотреть раскопки Геркуланума и Помпеи, но, получив известие, что в Париж приехал владыка Анастасий, я пожертвовал интересной поездкой и поспешил домой.

Епископа Анастасия только что выслали из Константинополя. Там он произносил зажигательные политические речи на Афонском Подворье. Константинопольский Патриарх предостерегал его, советовал учитывать обстановку, помнить, что пользуется гостеприимством турецкой державы, но владыка Анастасий с этим предостережением не посчитался и потому ему запретили священнослужение. Он уехал из Константинополя.

Швейцария

В нашей Женевской церкви еще до войны настоятелем был протоиерей Сергий Орлов. К нему в Швейцарии привыкли. Он пользовался авторитетом, в стране обжился, устроился крепко, даже разбогател: приобрел виллу. Человек осторожный, умеющий в бурное время ориентироваться… Мы с ним сверстники по Московской Духовной Академии (я был на 1–м курсе, когда он был на 4–м). В начале эмиграции я у него исповедовался. Карловацкий раскол нас разобщил. Пережить наш разрыв мне было больно… Церковь в Женеве во имя Воздвижения Честного и Животворящего Креста небольшая, но прекрасная, с чудным звоном. Приход небольшой, спокойный, буржуазный…

Голландия

Настоятелем нашей церкви в Гааге был долгие годы о.Алексей Розанов, священник семинарского образования, не очень ревновавший о своем приходе. Церковь, устроенная в доме батюшки, со входом через его гостиную, привлекала преимущественно его друзей и знакомых, а богомольцы со стороны идти в квартиру батюшки иногда и не отваживались. Приход, и без того малочисленный, захирел. После смерти о.Розанова я назначил в Гаагу иеромонаха о.Дионисия, горячего, энергичного молодого человека, окончившего Богословский Институт.

Швеция

Храм в Стокгольме наш самый старый храм в Западной Европе (он был основан при Петре Великом). Настоятелем его я застал престарелого священника протоиерея Петра Румянцева, школьного коллегу о.Иакова Смирнова. Впоследствии появился ему помощник — о.Александр Рубец, бывший воспитатель Императорского Александровского лицея. Он читал курс русского языка в Упсальском университете, а в Стокгольме имел свою домовую церковь. Я рукоположил его в священники и после смерти о.Румянцева хотел сделать его преемником, но между ним и прихожанами возникли недоразумения, он от настоятельства уклонился и продолжал служить в своей домовой церкви, изредка выезжая для служб и треб в Осло.

Русская колония восстала против о.А.Рубца по следующему поводу. Одно книгоиздательство заказало ему книгу о советских писателях. Ничего общего с коммунизмом не имея, о.А.Рубец, заработка ради, взял заказ и написал ряд критических отзывов, для советской литературы весьма не лестных. Но книгоиздательство оказало ему медвежью услугу — изобразило на обложке серп и молот. Это эмигрантов возмутило. Я разобрался в обвинениях и ничего криминального в действиях о.А.Рубца не нашел.

Румыния

Наша церковь в Бухаресте в первые годы эмиграции существовала благополучно. Возглавлял ее священник о.Игнатий Коневский. Храму покровительствовал Румынский Патриарх и старый наш посланник в Румынии, магнат Уральский, католик–поляк Поклевский–Козелл. Потом все переменилось. Внезапно умер о.Коневский. Румыния признала большевиков, Патриарх Мирон, чтобы покончить с большевистскими притязаниями, отдал нашу церковь сербам. Это было, конечно, неправильно, но все же лучше, чем передача большевикам…

В Бессарабии, где все церкви были раньше наши, мы подверглись утеснению, волна насильственной румынизации захлестнула церковную жизнь: введены были новый стиль и богослужение на румынском языке. Славянское богослужение сохранилось лишь в одной, кладбищенской, церкви в Кишиневе. «Карловчане» пытались осесть в Румынии, но их арестовали и посадили в тюрьму.

Дания

В Копенгагене у нас была небольшая, но очень хорошая благоукрашенная церковь и небольшой приход. Пребывание Императрицы Марии Феодоровны для приходской жизни имело большое значение. В начале эмиграции настоятелем был архимандрит Антоний Дашкевич, из флотских иеромонахов, когда–то плававший на императорской яхте. Императрицу о.Антоний развлекал, умел рассказывать анекдоты. Поначалу я отнесся к нему хорошо, а потом, разглядев, изменил к нему отношение и стал его подтягивать. «Карловцы» вызвали его, посвятили в епископы и отправили на Аляску, поручив ему на пути произвести следствие относительно деятельности в Америке епископа Александра. Между ним и владыкой Александром были старые счеты. Под видом дознания епископ Антоний собрал кучу всякого обывательского мусору, а до Аляски так и не доехал, вскоре возвратился назад и умер в Югославии.

На его место я послал протоиерея Н.Попова (из По), а потом назначил достойнейшего, умного, благоговейного старца о.Леонида Колчева (из Константинополя). Императрица меня благодарила за это назначение. Когда Дания признала большевиков и они затеяли судебный процесс с целью завладеть нашей церковью, о.Колчев сумел ее отстоять. В 1928 году Императрица Мария Феодоровна скончалась. О.Леонид ее напутствовал. По кончине я получил от него телеграмму: он вызывал меня на похороны. Я прибыл в Копенгаген и совершил чин погребения. На похоронах встретился с Великой Княгиней Ольгой Александровной, познакомился с ее двумя детьми, прелестными мальчиками Тихоном и Гурием, и узнал, что Великая Княгиня живет на ферме, занимается огородничеством и садоводством, сама возит в город землянику на продажу, а для этого встает на заре и выезжает на восходе солнца. От всего ее рассказа о своей скромной, трудовой жизни веяло духом смиренного величия… Добрая, истинная христианка.

Болгария

В Софии настоятелем нашей церкви я застал архимандрита Тихона, которого я взял с собою в Берлин. Одна часть прихожан просила меня на его место назначить протопресвитера Георгия Шавельского; другая — епископа Серафима (Лубненского), который проживал в Константинополе и был не у дел. Я назначил епископа Серафима. Назначение не из удачных. Епископ Серафим создал в приходе неприятную атмосферу нездорового мистицизма — пророческих вещаний, видений…

Болгарскими церковными делами я не интересовался. Болгарию, строго говоря, Западной Европой считать нельзя, к тому же там был самостоятельный епископ. Нашу церковь в Софии большевики потом отобрали, отдали болгарам, а епископу Серафиму пришлось устроиться на стороне в маленькой церковке. Когда возник раскол с «карловцами», он меня покинул и стал одним из ярких представителей «карловчан». Против о.Сергия Булгакова он написал обличительный труд — толстый том в несколько сот страниц, очень примитивный и в научном отношении незначительный.

Кроме Софии у нас в Болгарии есть еще храмы: на Шипке, в Варне и несколько других.

#Путь_моей_жизни

Учащиеся Порымской школы посетили Новогорский приходской храм

16 марта 2019 года, по благословению Преосвященнейшего Антония, епископа Сарапульского и Можгинского, в рамках месячника «Русская Культура», учащиеся 4-го класса МБОУ «Порымская СОШ» посетили Новогорский Центр Русской Культуры и храм в честь святого пророка Божия Илии с. Новогорского Граховского района Удмуртской Республики.

Настоятель Илиинского храма протоиерей Андрей Филиппов провёл для учащихся экскурсию по храму. Священник рассказал ребятам о решающем влиянии православной веры на становление и развитие русской культуры.

#Церковь_и_школа

 

 

Митрополит Евлогий (Георгиевский): «Архиепископ Волынский. В плену (1918–1919)»

Петлюровские отряды вошли в Киев под предводительством галицийского генерала Коновальца. Первое, что они сделали, это расстреляли около Музея более ста офицеров старой русской армии. Мы, архиереи, члены Собора, сидели в Лавре, подавленные жестокой расправой, и ждали своей участи, по–прежнему посещая церковные службы.

Обедню в день великомученицы Варвары, 4 декабря, митрополит Антоний служил в Михайловском монастыре, а я зашел во Флоровский монастырь. Там находилась икона Холмской Божией Матери, незадолго до того прибывшая из Москвы вместе с Турковицким монастырем, который преосвященный Никодим перевез в Киев почти в полном составе. (Тогда же он привез из Москвы моих двух племянников, мальчиков лет девяти–десяти.). Флоровская женская обитель в Киеве приютила у себя турковицких монахинь, и я изредка у них бывал, навещая игуменью м.Магдалину: она приехала из Москвы с туберкулезом легких, мучилась жестоким кашлем, и у нее нет–нет шла горлом кровь… Положение ее было серьезное.

И вот, вернувшись домой, сидим мы после обеда с митрополитом Антонием, пьем чай и вдруг слышим в передней голоса, стук сапог, звон шпор… — и к нам врываются вооруженные петлюровские офицеры…

– Где здесь архиепископ Евлогий?

– Это я…

– Вы арестованы именем правительства!

Митрополит Антоний спросил, за что меня арестовывают, но офицеры предъявили только ордер на арест, а повод ареста объявить отказались. Я попросил разрешения собрать белье, кое–какие вещи, бумаги… За мной в спальню пошел солдат. Потом под конвоем меня вывели из Лавры. Увидав, что я иду окруженный солдатами, толпившиеся на дворе бабы заголосили, а епископ Гавриил Челябинский, попавшийся нам на пути, в растерянности закричал: «Не езди!., не езди!..» Меня посадили в автомобиль и привезли в гостиницу «Версаль», обращенную во временную тюрьму.

В одной из комнат, нетопленой, с грязным, мокрым от нанесенного сапогами снега полом, сидели хохлы в шапках и допрашивали арестованных. Встретили они меня враждебно. Узнав мое имя, один из них крикнул с торжеством: «Евлогия арестовали?! Ага… знали, кого надо забрать!» В комнате была суета, входили и выходили какие–то люди, хлопали двери, дули сквозняки… Видно было, что народу наарестовали столько, что не знают, куда арестованных и девать. «Куда–то меня посадят?» — подумал я.

Посадили меня не в комнату, а в телефонную будку, тоже нетопленую, грязную, с окурками и отбросами на полу. Тут стоял диванчик, я на него уселся. Мной овладело тупое безразличие: будь что будет… Так я просидел до вечера. Из Софийского собора мне принесли подушку, одеяло и кое–что съестное. У дверей будки дежурили, сменяясь каждые два часа, солдаты, обвешанные ручными бомбами; они нестерпимо много курили. С ними я поделился передачей. И тут — неожиданная встреча!

Один из конвойных был молоденький солдат, совсем еще мальчик. Говорил он по–русски со своеобразным акцентом. Я спросил его, откуда он. «Я из Галиции, а сейчас — с «сичевичками»… Раньше был в приюте архиепископа Евлогия…» — «Ты его видал когда–нибудь?» — спросил я. «Нет… Он к нам в Бердянск приезжал, да я тогда болен был и его не видал», — ответил мальчик. Я сказал ему, что я — Евлогий. Мальчик бросился на колени, плачет, руки мне целует… А на нем ручные бомбы навешаны, того и гляди зацепит их, уронит… Я стал его успокаивать и просил рассказать о своем прошлом. Он мне поведал следующее: до революции он учился в приюте. В революционные дни наступил развал, и содержать приют стало не на что. Пришли большевики — обули детей, одели, а как оставили город — опять есть нечего. Ученики из приюта стали расползаться. Мальчик попал к «сичевикам». Поначалу банда стояла за гетмана, «ну а потом мы ему нож в спину всадили…» — заключил свой рассказ мальчик. Я его не разубеждал: кто–нибудь мог нас подслушивать, да и бесполезно это было.

В тот же день вечером пришел Министр Исповеданий Лотоцкий. Ко мне он относился хорошо, хотя на Соборе мы были представителями разных течений.

– Не послушались вы меня, очень уж вы были рьяный, и вот… — с укоризной сказал он. — Но я к вам с уважением, хоть мы с вами и боролись. Не волнуйтесь. С вами случилась маленькая неприятность, я сейчас съезжу в комендатуру, все устрою — и вернусь…

Жду час, два… — он не вернулся.

Во время томительного ожидания я услыхал телефонные переговоры, которые велись в соседней комнате. Чей–то голос кричал из аппарата: «Как нам быть? Ведь там Черная сотня будет защищать!..» — «Ничего, ничего, действуйте…» — отвечали вопрошавшему.

«О владыке Антонии речь идет…» — почуял я.

Наступила ночь… — первая ночь под арестом. Провел я ее в полудремоте, полукошмаре. Меня не покидало тягостное ощущение «арестанта». Всю ночь в доме была суета, слышались голоса, кого–то куда–то вели, у моей будки сменялись солдаты… Под утро провели мимо моих дверей элегантную даму с заплаканным лицом… В нетопленом помещении я совсем закоченел, несмотря на зимнюю рясу.

Настал день — и вдруг радостное изумление! Передо мною стоит в белом клобуке с палкой в руке владыка Антоний… Сперва я не понял — стал его горячо благодарить за посещение, но с первых же слов митрополит Антоний прервал меня: «Чего благодаришь? Я сюда же…» Мы примостились вдвоем на диванчике и просидели так до вечера. Днем из Лавры нам прислали рыбы и еще какой–то еды. Но до еды ли было в обстановке революционной тюрьмы, нервной суеты, телефонных звонков, шмыганья по коридору петлюровских офицеров, караульных солдат с бомбами… Один из них спросил митрополита Антония, за что нас посадили. «За православную веру…» — ответил владыка. Солдат усомнился: «За веру? За веру не сажают, наверно, какие–нибудь вы злодеи…»

Надвигался вечер. Мы попросили дать нам на ночь хоть какую–нибудь койку. «Внизу арестованные гетманские министры под столами спят, а вам — койку!» — ответили нам. Койка не понадобилась… В 11 часов вечера вошел офицер и приказал: «Одевайтесь». — «Подушки, одеяла взять с собой?» — «Как хотите». В ту минуту мы решили: ведут на расстрел… Нас торопили. Выходим — автомобиль… Нас усадили. С нами сел офицер и вооруженные солдаты. «На вокзал!» — скомандовал офицер. «За вокзалом…» — подумали мы. Нас подвезли к вокзалу, который спешно декорировали, готовя кому–то торжественную встречу. Автомобиль остановился. Офицер ушел. Наши конвоиры зазябли — ушли тоже. Мы мерзли в автомобиле часа два. Наконец за нами пришли и велели выходить. Нас повели куда–то за станцию к отдаленным запасным путям… Сомнения не было — «там»… И вдруг — удивление!.. На глухом подъездном пути стоит вагон второго класса с салоном, нас подводят к нему и велят садиться… Вводят в купе вместе с двумя солдатами, остальные конвоиры размещаются в салоне. Мы снимаем зимние рясы. Осведомляемся у конвоя, куда нас везут? «Не знаем…» — «Можно нам совсем раздеться?» — «Как хотите». Я разделся, накрылся теплой рясой — и задремал. Поздней ночью — толчок: прицепили паровоз. Потом заработали колеса… — мы тронулись. Куда–то нас везли, но — куда? Митрополит Антоний глядел в окно, стараясь рассмотреть, по какому железнодорожному пути мы едем, но в темноте узнать знакомые места было трудно. Мы опять спросили конвоиров. Один из них проговорился: «В Галицию». Какое было облегчение узнать об этом! Ехали мы медленно, подолгу стояли на остановках, задвинутые на запасные пути. Когда рассвело, солдаты на какой–то станции побежали за кипятком. «Не надо ли и вам кипятку?» Мы отказались.

Станция была вся разубрана украинскими флагами. На платформе стоял весь продрогший на морозе батюшка с крестом на блюде, ожидая проезда высокой особы. Солдаты нам сказали, что ждут Петлюру.

Сперва проплыл весь заиндевевший великолепный поезд с петлюровскими министрами. За ним примчался курьерский — с Петлюрой. Послышались приветственные клики: «Слава! Слава!»… к Петлюре подошел батюшка — правитель Украины приложился ко кресту. Заиграла музыка… Под звуки духового оркестра Петлюра отбыл. А мы потащились дальше…

Понемногу наши конвоиры смягчились. Стали носить еду, заботиться о нас, разговаривать. Один из солдат (из учителей) шепнул нам: «Если что надо в Киеве передать, напишите записочки, спрячьте и скажите мне, куда спрятали. Я еду обратно в Киев и ваши письма доставлю». Этим предложением мы воспользовались.

На границе нас пересадили в санитарный вагон. Там каждому отвели по койке. Вагон был хорошо натоплен. Чистота, тепло, присутствие санитаров и сестер, — вся перемена условий путешествия казалась таким облегчением после всего пережитого за последние два дня… Так мы ехали до Тернополя. Еще недавно в этот город я въезжал, окруженный знаками почета, а теперь меня везли как арестанта…

Прибыли мы рано утром. С вокзала на извозчике, в сопровождении конвоя, нас доставили в еврейскую гостиницу, оттуда повели в комендатуру. После краткого допроса нам объявили, что пока нас оставят в гостинице, а потом препроводят в униатский монастырь.

Пребывание в гостинице было тягостное. Денег у нас не было, провизии, кроме чая и сахара, тоже. Еврей–хозяин давал нам горячую воду с картофелем вместо супа и немного хлеба. Таково все наше питание. Комнату еврей не топил. Стояли морозы. Мы коченели; зимние рясы в стужу согревать нас не могли.

Очевидно, наш хозяин не очень–то верил правительству, которое в таких случаях расплачивается за арестованных, и во избежание убытка решил на нас не тратиться.

К нам приставили католического патера Бона — священника, приготовленного для католической «миссии» в России. Выяснилось, что ему было поручено комендатурой препроводить нас в монастырь. Но патер тянул, увиливал, ссылался на какие–то препятствующие обстоятельства… «Скоро Рождество, встретим праздник… У меня в городе друзья, я не хотел бы сейчас уезжать…» и т. д. — словом, долго нас морочил. Объяснялось его поведение старыми счетами со мною. Оказалось, мы во время войны столкнулись с ним в Бродах. Он тогда доказывал, что один из приходов — униатский, а я — что он православный; я восторжествовал, зато теперь он нас томил в гостинице.

Немного скрасил нам пребывание в Тернополе стороживший нас молодой солдатик — мальчик–гимназист, доброволец–петлюровец. Мы очень с ним сдружились: беседовали, вспоминали стихи Шевченко… В конце концов он стал совсем ручной. Рассказывал нам, как поначалу они в Галиции боялись казаков, потому что их уверяли, что «казаки из ребят суп варят…»: «Мы все попрятались, когда они в село наше пришли, а потом увидали — казаки никого не трогают, с ребятишками играют… видим — прекрасные люди…» — рассказывал солдатик. Жалея нас, он решил нам помочь и заявил: «Я для вас в комендатуре дров украду…» И верно, несколько раз крал и топил нам печку.

Незадолго до праздника пришло из комендатуры распоряжение — отправить нас с митрополитом Антонием в два разных монастыря. Мы решили подать прошение, чтобы это распоряжение во имя человеколюбия было отменено. Нашей просьбе вняли, но мы по–прежнему сидели в гостинице. Патер Бона, несомненно, везти нас до праздников не собирался. Наконец я решил пойти в комендатуру — жаловаться. Там моему приходу удивились: «Как, вы еще здесь? Вы поручены о.Бону — он уже давно должен был вас доставить в монастырь. Мы дадим распоряжение…» Вечером о.Бона выразил крайнее неудовольствие по поводу жалобы и заявил, что все равно до праздников нас не повезет. Обошлось без него. Нам дали в провожатые жандарма и отправили по железной дороге в г.Бучач. Там находился униатский, «базилианский», монастырь.

Приехали мы в Бучач ночью, часа в три–четыре. Нас посадили в грязную вокзальную комнату. На полу окурки, сор, грязь… Пахнет водкой и табаком. Шмыгают мимо нас какие–то подозрительные личности… Слышим — где–то беготня, крики: какого–то еврея–контрабандиста ловят… Атмосфера на станции жуткая, воровская. Сидим мы с митрополитом Антонием усталые, измученные, ожидая, что–то будет с нами дальше…

В 6 часов, еще в темноту, приехала за нами телега на огромных колесах («дробина»), такая высокая, что мы в рясах едва в нее влезли.

Утро сырое, дождливое, туманное. Едем медленно. Сидеть тряско. Наши рясы вымокли. Но вот в мути дождя показались огоньки монастыря. У ворот телега стала. Ждать пришлось долго. Сидим–сидим, никто не идет. Где–то вблизи голоса в темноте перешептываются… Наконец появился монах с фонарем и учтиво обратился к нам: «Извините, никто нас не предупредил. Келий нет… Надо их освободить, приготовить… Пока попросим в приемную». Нас привели в монастырь и устроили в чистенькой комнате с двумя диванчиками. Мы тотчас легли и заснули как убитые.

Долго спать не пришлось — к нам постучали. Проснувшись, мы с удивлением озирались, не понимая, куда мы попали. Нам было предложено, если мы пожелаем, пойти на мессу. Мы решили на мессу идти, но наше положение православных архиереев, сосланных в католический монастырь, казалось нам столь странным, что поначалу вызвало некоторое недоумение, как нам в этой новой обстановке держаться. Митрополит Антоний обсуждал вопрос: можно ли нам, православным, креститься в униатском храме? Решили: да, можно, можно везде, где есть крест.

В храме нас поставили на хоры. Молящихся было довольно много. Мужики в кожухах, бабы… Много исповедников ввиду приближения праздника. После Евангелия, когда священник направился к кафедре говорить проповедь, народ запел: «Дух Святый найдет на Тя и Сила Всевышнего осенит Тя…», а в конце службы вместо запричастного стиха грянул «Ще не вмерла Украина…». Ну, думаю, вот куда политика влезла…

Когда мы вернулись из церкви, кельи нам были уже приготовлены. Все было заботливо устроено. Пришел настоятель — познакомиться и извиниться, что не сразу нам отвели помещение.

Приближалось Рождество. Мы стали к нему внутренно готовиться, но в чуждой обстановке еще ярче вспоминалось наше предпразднество и еще тяжелее казалось заточение… В неомраченной радости встретить Рождество мы не могли, наоборот, великий праздник лишь оттенял наше грустное положение. Лишение свободы вызывало чувство тоски, налегло на душу тяжестью, которую сбросить было трудно: каждая мелочь о ней напоминала. Увидишь на дворе нищего — невольно думаешь: а вот он идет, куда хочет… пробежит собака — и опять та же мысль: и она бежит, куда хочет…

Поначалу нас из монастырского сада не выпускали; потом наша стража смягчилась и нас стали отпускать после обеда в город и даже за город. Но мы предпочитали гулять в прекрасном монастырском саду.

Накануне Нового года, рано утром, в коридоре какое–то движение, голоса… Потом слышим, кого–то по коридору к нам ведут. Опять за нами? Опять арест? Распахнулась дверь, — и радостное изумление… Из Киевской Лавры два монаха привезли нам облачение, церковные сосуды, кадило — все, что нужно для богослужения..; наша записочка, которую мы передали доброму конвоиру, не пропала, он доставил ее в Киево–Печерскую Лавру: вошел в швейцарскую митрополичьих покоев, увидел, что никого нет, положил пакет на стол — и скрылся. Мы писали, что без богослужения нам будет тяжко. Узнав об этом, духовенство и миряне отправили к Петлюре делегацию с просьбой облегчить нашу участь. Петлюра настаивал на одном — чтобы мы для Украины больше не существовали, и заявил, что наше заточение отмене не подлежит. Однако после долгих переговоров он позволил привезти нам все необходимое для церковных служб.

Первое свидание со своими… — какая это была радость! Мы исповедались у приехавшего иеромонаха, а потом в келии отслужили обедню. Служил владыка Антоний, один из нас подавал кадило, остальные пели. Мы были в подъеме, чувствуя великое утешение Литургии…

После праздников стали прибывать в наш монастырь новые лица. Привезли Киевского викарного епископа Никодима вместе с иеродиаконом Николаем, беззаветно преданным ему монахом, добровольно последовавшим за ним в заточение. С такой же преданностью он стал относиться и к нам — окружал трогательной заботливостью: чистил наши сапоги, подметал пол… все исполняя безропотно и со всею любовью.

Потом навестить меня приехал из Почаевской Лавры иеромонах Дамаскин с послушником, который в Почаеве при мне келейничал.

Вслед за ними привезли из Почаева арестованных — архимандрита Виталия и работавшего в типографии иеромонаха Тихона (Шарапова).

Мы расселились так: я с епископом Никодимом жили в общей келии; владыка Антоний один — в другой, а о.Виталий, Тихон и Николай — в третьей. Мы совместно совершали церковные службы в одной из келий, по очереди исполняя ту или иную церковнослужительскую обязанность.

Понемногу жизнь наша наладилась. Мы зажили тихо и спокойно. По вечерам монахи нас приглашали на свои собрания, угощали кофе, мы слушали их религиозные беседы; иногда они обсуждали интересные казуистические вопросы, и мы с удовольствием следили за их прениями.

Днем мы гуляли по саду. На прогулках стал нам встречаться какой–то незнакомец в военной форме с собакой. Монахи относились к нему с великим почтением; они сказали нам, что этот важный господин «величезна фигура, як ваш Николай Николаевич». Встречаясь с незнакомцем, мы издали с ним раскланивались. Кто–то из монахов потом проговорился, что это один из Габсбургов, внучатый племянник императора Франца Иосифа, наименовавший себя Василием Вышиванным; что он готовится на украинский престол и ради будущей короны перешел в унию. Как–то раз он с нами заговорил на плохом украинском языке. Мы сказали, что украинским не владеем. Он удивился: «Как же вы — украинские епископы — и не говорите по–украински?» Держался он как–то таинственно. Монахи о нем по углам шептались. Что–то во всем его облике было типичное для претендента на пустующий или несуществующий трон…

От нечего делать я стал писать автобиографию. Выдержки из нее иногда читал моим соузникам–епископам, которые меня поощряли.

Наши отношения с монахами улучшились настолько, что они разрешили нам пользоваться фисгармонией, стоявшей в ризнице. Епископ Никодим оказался отличным музыкантом и исполнял разные церковные песнопения. Все шло хорошо, если бы не враждебное отношение к католичеству архимандрита Виталия. Он затевал с монахами споры, обрушивался на них, называя еретиками, отступниками… и как–то раз в запальчивости заявил: «Ваше причастие пища демонов…» Монахи пришли в ярость и в долгу не остались: «Мы думали, вы порядочный человек, а вы хуже собаки!» Я набросился на о.Виталия, но что было сказано, то было сказано… Добрые наши отношения с монахами надорвались: они невольно отождествляли нас с о.Виталием.

Наступила весна… Потекли ручьи. По–весеннему пригревало солнышко… Тут неожиданно к нам приехал архиепископ Алексий Дородицын. Его появление нас смутило. Цели приезда мы понять не могли и так до конца и не поняли. Он объяснял свой приезд добрым намерением начать хлопоты о нашем освобождении. Однако ничего не сделал. С униатскими монахами у него установились сразу простые отношения. С нами он служил и своим чудным голосом скрашивал наши предпасхальные службы.

После Дородицына приехал в монастырь профессор филологии Киевского университета Огиенко. Он работал над переводом православного богослужения на украинский язык. Православный по вероисповеданию, он считал, однако, возможным причащаться у униатов. С ним мы подолгу беседовали и спорили. Он обещал похлопотать о нашем освобождении, но из этого тоже ничего не вышло.

Приближалась Пасха. На душе было грустно–грустно… Заточение томило. Ему не предвиделось конца… И вдруг, в Великую Субботу, на монастырский двор въезжает телега, на ней сидит какой–то монах — и мы в радостном изумлении узнаем иеросхимонаха Иова!.. Он приехал нас исповедать и привез письма, куличи и пасхи. Почаевские монахи с великою любовью писали нам, что лобызают наши узы. Радость нашу в то утро передать трудно…

Иеросхимонах Иов был старец чудной жизни. В Почаеве он исполнял обязанности «гробового» монаха, т. е. находился при гробе преподобного Иова. Когда Лавре грозило взятие австрийцами, он от моих рук принял схиму и остался в Почаеве; потом его австрийцы услали в лагерь для военнопленных. В молодости благодаря исполинскому своему росту он служил в гвардии, и до сих пор в Париже помнят его бывшие преображенцы.

Светлый Праздник мы встретили светло и радостно. Выпросили у настоятеля разрешение отслужить в полночь Пасхальную заутреню и Литургию в келий «почаевцев» — о.Виталия и о.Тихона. Заутреня прошла стройно, мы пропели все пасхальные песнопения. Архиепископ Алексей Дородицын был за регента. Потом все вместе разговлялись.

День Святой Пасхи был солнечный, теплый. Мы гуляли по саду. Уже цвели цветы. Из помещения комендатуры доносилось солдатское пение. Знакомые украинские и вообще солдатские песни о «пташечке–канареечке», напоминавшие о России…

Не знаю, долго ли продлилось бы наше заточение, если бы не изменилось политическое положение Украины. Завязалась борьба украинцев с поляками, для украинцев неудачная. Поляки их энергично теснили. Украина разделилась на Восточную (Киевщину) и на Западную (Галицию) и организовала два правительства, объединявшиеся под верховной властью Петлюры. Во Львове, центральном городе Галиции, заседало правительство, составленное из галичан и возглавляемое Петрушевичем; в Киеве — правительство Петлюры. До нас добежал слух, что поляки взяли Львов; что правительство вынуждено бежать на восток. А потом мы узнали, что бежавшие министры вот уже две недели, как живут в вагонах на нашей станции…

В эти смутные дни украинских неудач нам объявили, что мы свободны, даже предложили доставить нас на Волынь. Мы держали совет — как нам быть?.. Горячие головы — архимандрит Виталий и иеромонах Тихон — заявили, что они возвращаются на Волынь. А мы решили, что ехать с риском попасть в руки одной из бесчисленных банд, разбойничавших на станциях и железнодорожных путях, — не имеет смысла. Наши опасения имели основания: хулиганство и разбой стали повсеместным и повседневным явлением. Когда, направляясь на вокзал для переговоров с одним из министров, я повстречался с какой–то бандой, один из хулиганов хлестнул меня кнутом по плечу. После некоторых колебаний мы решили остаться у поляков, сдавшись на великодушие победителей. Наше положение врагов их врагов (петлюровцев) ставило нас в благоприятные условия и могло нам гарантировать безопасность, даже, быть может, и свободу.

Вскоре украинские министры под напором поляков были вынуждены двинуться дальше, уводя с собою войска. В городке наступила зловещая тишина… Иногда проносились по улице какие–то всадники… Где–то, еще далеко, громыхали пушки. Но вот сидим мы в саду — и вдруг шрапнельные пули жужжат в воздухе… Поляки приближались. Я вспомнил о своих записках и из предосторожности решил их спрятать. В них я изложил мою деятельность в Государственной думе, мои битвы с поляками за Холмский законопроект и т. д. Поначалу думал зарыть записки в саду, но потом решил зашить в клобук под подкладку; иеродиакон Николай помог мне с этой работой справиться.

Поляки вошли в город перед Троицей. В день праздника, во время обедни в нашей келье, я пошел в сад, чтобы наломать сирени для вечерни. Стою у куста, ломаю ветки, и вдруг ко мне подбегают солдаты с криком: «Стой!.. Кто вы?» Я сказал свое имя. «Вас–то нам и нужно… вы арестованы! Где ваши товарищи?» Обедня еще не кончилась, когда они ввалились в наши кельи. Они так нас торопили, что мы едва успели дослужить Литургию. Наскоро собрав вещи в чемоданы, мы последовали за конвоем. У ворот нас дожидались две высокие грязные навозные телеги. Мы побросали на дно наши чемоданы, с трудом вскарабкались на повозки, и лошади шагом поплелись по дороге. Лил сильный дождь. Наши зимние рясы промокли до нитки. Мы попросили конвойных переждать где–нибудь ливень, но они и слышать не хотели. Так плелись мы 15 верст. Ну и праздник!

Наконец мы въехали в местечко Монастыржинско, где полагалась первая остановка, нас подвезли к казенному зданию. Первая мысль: слава Богу, под крышей будем… Но под крышей нас ожидала большая неприятность… Нам заявили, что будет обыск, строгий и тщательный, до белья. Бывшие австрийские, а теперь польские, жандармы два часа осматривали всю нашу одежду, прощупывая швы, подпарывая подкладки. Со мной все обошлось благополучно, пока дело не дошло до клобука. Но когда взяли клобук — все пропало… Стали щупать дно, захрустела бумага… «Что у вас — бумаги?» Разрезали подкладку, и мои записки вывалились на стол. «Это — пропаганда?» — «Какая пропаганда в нашем положении…» — отвечаю я. Жандарм скатал бумаги в трубку и наложил печати.

Комната грязная, смрадная. Обстановка неприглядная, вызывающая чувство брезгливости. Смотрю, у крыльца солдаты с винтовками. Легли спать — не до сна… Мрачные мысли не дают покою. Озлобленность поляков против меня я почувствовал в самом факте ареста. Только счетами за прошлое можно было объяснить преследование нас в том беззащитном, бесправном положении, в котором мы находились.

Наутро нам дали чаю и велели снова собираться в путь. По–прежнему дождь… Серое небо… На дороге слякоть… Мы воссели на наши тряские телеги — и тронулись. Впереди нас гнали, скованных рядами, пленных украинцев; мы шагом тащились за ними. Тяжкое путешествие… Пленные, признав в нас русских епископов, арестованных Петлюрой, над нами издевались. Но худшее было еще впереди…

Когда под вечер мы приближались к Станиславову, неподалеку от города нам навстречу попалась толпа пьяных польских солдат с офицером. Солдаты нас окружили, осыпая бранью. Один из них не ограничился словами, сорвал с меня очки и шапочку — и бросил в грязь… По–видимому, он с товарищами был готов и на большее… Неизвестно, чем бы кончилось, если бы офицер не отогнал их нагайкой.

Едем дальше, — встречный солдат–поляк требует обменяться лошадью: «Давайте вашу, ваша лучше…» Едва–едва конвойный отстоял нашего коня.

На закате мы въехали в Станиславов. Нас посадили на вокзале и велели ждать. Погода прояснилась, на станции сновала гуляющая публика, с изумлением разглядывая нас; слышались шутки, остроты, издевательства… Сидели мы так долго, что начальник станции стал звонить кому–то по телефону, спрашивая, что ему делать с нами. «Что ж вы стариков–то на станции забыли? Не могу же я на ночь их тут оставить…» — «Квартир нет, отправьте их в казармы!» — отвечал голос из аппарата. «Как… — в казармы? Что вы!.. На растерзание?» — заступился за нас начальник станции. «Ну, тогда — в «Бельвю»!» — ответили ему.

Уже было темно, когда за нами пришли солдаты и повели в гостиницу «Бельвю». Это был местный публичный дом. Нам дали отвратительную, грязную комнату. По совету митрополита Антония мы легли спать не раздеваясь, в наших тяжелых промокших рясах. Всю ночь мы не спали. Доносились непотребные крики, визги… По коридору бегали бабы, стучали сапогами солдаты, проходя мимо нашей двери…

Утром нам принесли чаю. Ночь была столь тягостная, что митрополит Антоний стал искать выхода из создавшегося положения и предложил обратиться к местному униатскому епископу (Григорию Хомишину) с просьбой заступы и убежища. Переговоры с епископом взял на себя я.

Епископ проживал в прекрасном дворце. Я просил доложить о себе. Лакей вернулся и заявил, что Владыка занят и принять меня не может. «Не сказал ли он, когда я могу его видеть?» — «Владыка не знает, когда он будет свободен…» Дальнейшие переговоры были излишни: епископ меня не хотел принять. Не пожелал ни помочь, ни выслушать.

Тогда мы решили жаловаться коменданту. Но и тут ничего не добились. «Будьте довольны, что хоть так–то вас устроили», — был грубый ответ.

И вот сидим мы по–прежнему в «Бельвю». Безысходность томит, на душе тоска… Вдруг смотрим в окно, какой–то господин идет через улицу и направляется к «Бельвю». Неужели к нам? Так и есть — к нам… Входит в комнату и спрашивает:

– Вы — владыки?

И, услышав утвердительный ответ, восклицает негодующе:

– Боже мой!.. В такой обстановке?! Это невозможно! Это недопустимо! Я устрою скандал… Это позор! Есть же монастыри!.. Наконец, в приют мой можно.

Незнакомец оказался Николаем Семеновичем Серебрениковым. Он долго жил в Варшаве и теперь организовал в Станиславове приют для бывших граждан Российской Империи. О нашем пребывании в «Бельвю» он узнал случайно.

Мы с вечера сдали на вокзале наши чемоданы на хранение. Наутро иеродиакон Николай получил их и, пользуясь проглянувшим солнышком, вынул из них наши рясы, белье и где–то на площадке разложил — посушиться. Серебреников увидал монаха и стал расспрашивать: откуда? кто?.. Узнав, в чем дело, он поспешил в нашу гостиницу.

Этот добрый человек тотчас же побежал хлопотать и к вечеру добился разрешения на наш переезд в его приют. Вдова генерала Болбочана (расстрелянного Петлюрой), проживавшая у него, как раз в тот день уезжала и ее комната оказалась свободной.

И вот мы идем по городу под перекрестными взглядами прохожих. Неприятные минуты… Зато с каким облегчением мы вздохнули, когда после всех перипетий последних двух дней, после грязи, физической и моральной, мы попали в чистую, тихую, приветливую комнатку! Иеродиакон Николай привез с вокзала наши вещи и на другой день, натянув на дворе веревки, досушивал на солнышке нашу промокшую одежду.

Пребывание в этом скромном одноэтажном домишке, где все было так мирно, чисто и светло, что напоминало нам монастырскую гостиницу, было бы полным душевным отдохновением, если б не тревожная мысль об отобранных жандармами записках… Не приведет ли это к каким–нибудь тяжким последствиям? А если приведет, то к каким? Но и эта тревога внезапно и бесследно рассеялась. Случилось чудо…

Н.С.Серебреников нас часто навещал (он проживал в том же доме). Как–то раз он вошел к нам и, потрясая пачкой каких–то листков, ликующе воскликнул:

– Вы свободны!.. свободны!.. свободны!.. — И он протянул мне пачку. Я узнал мои записки…

Случилось это чудо так. Накануне ночью пришел экстренный приказ: всю галицийскую дивизию вместе с полевой жандармерией (за ней мы числились) двинуть на фронт. Она мгновенно снялась, забрав с собой все подсобные учреждения. Дела полевой жандармерии были переданы местному Милицейскому управлению. Состав милицейских был случайный: много мальчишек, недоучившихся гимназистов. Серебреников ежедневно туда наведывался, справляясь о нашей судьбе. Шутник и балагур, он умел говорить с ними непринужденно. Видит, на столе лежит какая–то рукопись, и спрашивает: «Что это у вас за рукопись?» — «Архиерейская какая–то», — отвечает юнец. «Чего там архиереи написали? Наверно, про благочестивые дела да святые места?» — пошутил Серебреников. «Да я тоже думаю, что глупости…» — «А вы дайте мне их почитать, подарите…» — «Ну что ж, берите…» Так мои записки ко мне и вернулись.

Я разволновался, почувствовав близость Божию… Это был один из самых светлых дней моей жизни.

Ликование Серебреникова по поводу нашего освобождения, увы, оказалось преждевременным. Скоро нам объявили, что нас отправляют дальше — во Львов. Мы попросили Серебреникова похлопотать о разрешении ехать по железной дороге, а не на подводах: уж очень утомительно было передвижение на телегах. На другой день пришел жандарм и повел нас на вокзал. Записки я спрятал в чемодан в надежде, что до Львова их довезу, а там найду кого–нибудь, кому можно будет их передать на хранение.

Во Львов мы приехали в сумерки. Как я торжественно въезжал когда–то в этот город! А теперь сразу нас повезли в комендатуру… Знакомое здание, и опять, как и в Станиславове, та же история: все забито, помещения нет. Куда нас девать? Кто–то посоветовал отправить нас к митрополиту Андрею Шептицкому. «Ну, — подумал я, — и странная неожиданность…» Митрополит Шептицкий и я давно и хорошо заочно знали друг друга. Он недавно вернулся из русского плена, в котором пребывал со времени ареста его нашим военным командованием в Галиции вплоть до Февральской революции, когда его освободило Временное правительство.

По приезде в резиденцию митрополита, не успели о нас доложить, он сам вышел на лестницу и радушно: «Пожалуйте, пожалуйте… У меня есть свободные комнаты, будьте моими гостями». Нас ввели в просторное помещение и предоставили каждому по комнате. К ужину пригласили наверх, в покои митрополита. Он был приветлив, гостеприимен, извинялся, что неожиданность нашего приезда лишила его возможности дать заблаговременно нужные распоряжения относительно трапезы… Однако все и так было хорошо.

– Располагайтесь, как хотите, — сказал он, в тот вечер прощаясь с нами. — Если вам удобней завтракать и обедать здесь — милости прошу ко мне. Если внизу — скажите… Делайте, как вам удобней…

Мы сослались на Петров пост, не совпадающий с западным календарем, на некоторые осложнения, которые мы этим внесем… Тем самым вопрос был решен, и мы с тех пор столовались внизу.

На другой день утром мы были приглашены к кофе, а потом прошли с митрополитом на Литургию. Почти всю службу он простоял на коленях: у него болели ноги.

Пробыли мы у митрополита несколько дней и не раз с ним беседовали.

Митрополичий дом находился в монастыре святого Юра (святого Георгия). Здесь был древний униатский собор и дом для духовенства. Таким образом монастырь был одновременно и резиденцией митрополита и местопребыванием капитула. Меня поражало, что в районе монастыря я не видел ни одного человека в светском платье — сплошь сутаны, даже секретари, библиотекари и те в сутанах.

Обстановка митрополичьих покоев была выдержана в восточном стиле. Изумляло количество картин, икон, всевозможных художественных старинных вещей. Это был подлинный музей древнерусской и византийской старины.

– Я люблю иконопись и восточное церковное искусство, — сказал нам митрополит, — оно чище воплощает христианскую идею, чем западное.

Мы ознакомились с книжкой «Царский вязень» («Царский узник»), которая только что появилась в печати и была посвящена митрополиту Шептицкому. Она заключала повествование о том, что он претерпел в русском плену. Его пребывание в России изображалось в сгущенных, мрачных красках; об узнике говорилось в возвышенных тонах, как о мученике; указывались подробности вроде следующей: в келии, где жил узник, пол был протерт до дерева от длительных коленопреклоненных молитв… Все в книжке было несколько преувеличено, чувствовалось намерение создать митрополиту ореол мученичества.

– Как вам жилось в русском плену? — спросили мы митрополита.

– С вами у нас обращались плохо, да и со мной у вас не лучше, — ответил он и рассказал, как фактически сложилась его жизнь в плену.

После ареста во Львове он был выслан в Киев в сопровождении одного монаха и 2–3 священников. В Киеве, в гостинице, он сам посвятил одного из них в епископы. Когда в Юго–Западном крае усилились украинские течения, его препроводили в Курск. Епископ Курский Тихон, человек грубый, давал ему почувствовать, что он узник инославного вероисповедания и во время Литургии, когда диакон возглашал «оглашенные изыдите…», посылал к нему иподиакона сказать, что этот возглас относится к нему… Из Курска его переселили в Суздаль (Владимирской губернии), в Спасо–Евфимиевский монастырь — духовную тюрьму. Тут он попал под начальство архиепископа Владимирского Алексея Дородицына, который впоследствии следовал по фарватеру Петлюры, а тогда еще был заядлым «москалем». Особых неприятностей в Суздале ему не чинили: монашеская братия, простая и доброжелательная, относилась к нему сочувственно, но ей было запрещено с ним общаться. Монахи обменивались с ним записочками, пряча их под камень. Из Суздаля его перевезли в один из монастырей в Ярославле. Отношение местной жандармерии было к нему скверное, а в монастыре жилось ему неплохо. Наступила весна 1917 года — и «оковы спали». Временное правительство его освободило. Со всех сторон посыпались приветственные телеграммы (между прочим, и от П.Н.Милюкова), а весь одиум плена лег на Саблера и на архиепископа Евлогия…

– В книге о вашем пребывании в России много внимания отводится мне, — заметил я. — Но я считаю долгом моей иерейской совести заявить, что все произошло без меня и помимо меня.

– Я знаю, вы ни при чем, это ваши чиновники… — сказал митрополит.

– Но в книге останется след, а фактически было не так…

– Ну кто же будет читать!..

– Во всяком случае, я облегчил свою совесть, сказав вам правду о прошлом.

Мы разговорились, и понемногу у нас пошло на откровенность. Митрополит рассказал, как он при царском режиме инкогнито приезжал в имение к своему другу графу Красинскому в Витебскую губернию и жил под видом торговца свиньями; как рассылал своих эмиссаров по всей Руси скупать русские древности…

Потом мы коснулись религиозных вопросов. В православном богословии он не был глубок, его познания не выходили за пределы самых обыкновенных учебников; любой студент Духовной Академии в этой области осведомлен не меньше, чем он. Но зато в понимании жизни, политики он был драгоценнейший человек для австрийского генерального штаба. Он прекрасно разбирался в вопросах об отделении Украины, об устройстве унии…

– Как вы, представитель польского аристократического рода, возглавляете украинское движение, которое ведет войну с поляками? — спросил я.

Митрополит улыбнулся.

– Вы хотите обвинить меня в ренегатстве? Ну нет… я буду защищаться. Позвольте заметить, что Шептицкие род русский, но в XVII веке окатоличился и ополячился. Предки наши изменили русскому имени. Я исправляю ошибку предков…

На эту тему мы разговорились более подробно. В конце концов из нашей беседы митрополит сделал следующее заключение:

– Наше с вами горе — мы оба слишком любим русский народ.

– Любим, но по–разному… — заметил я.

– Ну, это со временем сгладится…

Митрополит не кривил душой. В его речах чувствовалось искреннее стремление на Восток. Он говорил убежденно. «Восточное православие», Украина, древняя Киевская Русь… все это было его «святое–святых»; он считал их подлинной, ни чем не замутненной русской стихией, которую нельзя этнографически отождествлять и политически сочетать с Великороссией. Исторические судьбы и пути Украины и Великороссии различны…

Такого рода искренние беседы сблизили нас. Митрополит показал нам основанный им Национальный Украинский музей — трехэтажное здание, полное сокровищ русской церковной старины… Иконы, панагии, облачения, кадила, церковная утварь… — всего не перечислить. Тверские, вологодские, костромские, рязанские… бесчисленные памятники церковного искусства. И все это скупалось за бесценок по всем углам России, по монастырям, и вывозилось за рубеж…

Потом митрополит показал нам свой монастырь. «Базилианские» униатские монастыри, принявшие устав св.Василия Великого, озападнились, и теперь с целью восстановления восточного монашества в неискаженном виде в монастыре митрополита был введен древний устав Феодора Студита. Настоятелем был второй брат митрополита. Мы осмотрели этот монастырь. Ревностное стремление подражать восточному монашеству чувствовалось среди братии очень сильно. Они производили впечатление фанатиков этой идеи, с воодушевлением относились к своему служению, с восхищением — к поставленному перед ними идеалу. По внешнему виду они были как будто наши: с бородами, в клобуках…

Слух о нашем пребывании во Львове как–то распространился и достиг пришибленных политическими событиями галичан–москофилов. Среди них у нас были знакомые. Кое–кто нас навестил. Встречи были и радостные, и грустные. Трогало внимание, память о нас, но грустно было сознавать крушение наших идеалов, наших общих надежд…

Пришла девочка из русского Очага, учрежденного Ставропигиальным Братством, пришли студенты… С одним из них, по фамилии Угнивый, я ближе сошелся и спросил его, не возьмется ли он спрятать мою «крамольную» рукопись, которую я при себе хранить не могу. Он согласился. Однако потом часть моих записок очутилась… в Музее митрополита Шептицкого.

Наше мирное пребывание у митрополита нарушил неприятный инцидент.

Периодически мы должны были являться в комендатуру. Видное положение там занимал генерал Александрович. Поляк по рождению, он служил в русской армии, а потом, с крушением России, перешел на службу к Польше. Мы явились к нему, представились. Он встретил нас хмуро, важно и, обращаясь к нам по–польски, спросил, где мы живем. Узнав наше местожительство, стал на нас кричать: «Как! У Шептицкого?! У врага польского народа?!» — «Мы узники, мы не виноваты, нас там поселили…» — сказали мы. «Сейчас же вас перевезут к католическому архиепископу Беличевскому…» — заявил нам Александрович.

И вот мы у католического иерарха… Он оказался хорошим, благородным человеком. Встретил нас учтиво, выслушал внимательно и в недоумении сказал: «Как же так можно? Вам митрополит Андрей оказал гостеприимство, это же обидит митрополита Андрея… Возвращайтесь к нему». — «Это невозможно. Распоряжение комендатуры, чтобы не возвращались», — вмешался конвойный офицер. «Успокойтесь. Ответственность я беру на себя. Вы ни при чем…» — возразил архиепископ.

Мы вернулись к митрополиту.

Потому ли, что митрополит понимал, насколько наше пребывание в Галиции под польской властью небезопасно и грозит нам еще многими неприятными случайностями, но он нам посоветовал домогаться освобождения.

– Что для этого надо предпринять? Как нам действовать? — недоумевали мы.

– Просить через Клемансо. Сейчас обсуждался Версальский договор, Падеревский находится в Париже. Можно написать, попросить…

– Но как это сделать?

– Через французского военного агента во Львове. Вручите ему петицию. Давайте вместе ее напишем…

Шептицкий прекрасно средактировал набросанное нами прошение, в котором мы указали, что, арестованные украинцами, мы вверили себя великодушию польского правительства и просим его об освобождении.

Французский атташе во Львове оказался мой знакомый: мы встречались с ним еще в дни войны в доме генерал–губернатора графа Бобринского. Он проявил полную готовность нам содействовать и осведомился, куда мы по освобождении хотели бы направиться — к Деникину или к Юденичу? Мы заявили, что хотели бы поехать к Деникину, чтобы быть ближе к нашим епархиям. Наша петиция была отослана Клемансо, а мы стали ждать ответа. Ждать его пришлось уже в новых условиях.

Через день–два пришло предписание польской комендатуры выслать нас в Краков.

Опять везли нас под конвоем жандармов. Дорогой мы узнали, что военный комендант Кракова — бывший генерал русской службы Симон. В Житомире, в бытность митрополита Антония архиепископом Волынским, он командовал одним из полков; тогда он приезжал к владыке Антонию с новогодним визитом, они встречались на общественных собраниях, на официальных торжествах… Мы приободрились и, по приезде в Краков, попросили жандарма протелефонировать генералу с вокзала о том, что мы приехали и просим нас сейчас же принять. Жандарм вернулся и сообщил: генерал Симон принять не может, а если мы имеем что сказать ему, то можем написать и передать через конвойного. «Ну, — подумали мы, — и перемена…»

Нас направили в монастырь, расположенный под городом, на берегу Вислы, в местечке Беляны. Это была обитель монахов–молчальников («camaldules»). Устав этого монастыря сочетает уставы Василия Великого и св.Бернара (в основных правилах он близок траппистам). Живут они не общежительно, а в домиках, которых настроено множество. Каждый затворник имеет свой домик с маленьким огородом; по желанию монахи разводят на грядах капусту, землянику, цветы, табак; камальдулы курильщики завзятые, и табак разводят почти все. Монастырские постройки окружает прекрасный сад. Высокие двойные стены отделяют эту обитель молчания от всего мира. Одежду монахи носят грубую, шерстяную, никогда ее не снимая — ни ночью, ни в летний зной; донашивают ее до полной ветхости; периодически монах ее сам стирает в прачечной — и опять на плечи.

Странное впечатление поначалу произвел на нас этот монастырь. Монахи молчат: скользят тенями… Тишину нарушает только стук их сабо: хлоп–хлоп–хлоп… Приветствуют друг друга неизменным «memento mori, fater…» — и опять молчание. На богослужение все собираются в костел. Мрак такой, что едва различаешь фигуры, гробовая тишина, один из монахов служит перед престолом: ни возгласов, ни пения, ни чтения, — только немые жесты, поклоны, движения… Прямо жутко от этой немоты и темноты… Поют они только «девятый час», но их пение более похоже на завывание, чем на пение: от долгого молчания голоса теряют благозвучность и все сливается в одно гулкое УУ… УУ… УУ…

С нами разговаривали только три монаха: настоятель, иногда навещавший нас, магистр (или начальник послушников), очень добрый, веселый старик, старавшийся нас чем–нибудь развлечь, и библиотекарь. Все трое относились к нам ласково и сердечно. Магистр приносил нам ягоды, фрукты, которых в монастырском саду было изобилие. «Я вам, как птенчикам в гнездышко, угощение приношу…» — как–то раз сказал он, указывая на гнездо, которое ласточки свили около нашего окна. Однажды, добродушно посмеиваясь над пением своих собратьев, он спросил: «Слышали, как волки выли?»

Остальные монахи, хоть с нами и не разговаривали, но их доброе, ласковое отношение мы чувствовали. Религиозный подвиг сказывался. Чудные были монахи.

К сожалению, мы жили в окружении не одних монахов, а 7 человек жандармов — «пилсудчиков» неотступно сторожили нас. Ни на шаг без вооруженного конвоя. Даже ночью они не оставляли нас в покое. Часа в два–три ночи стучатся: «Вы здесь?» — «Здесь…» Без вооруженного провожатого мы не смели выйти в сад. Стояла поздняя весна: все в цвету, листва уже густая, в аллеях тень, теплый ветерок… Но прогулки в сопровождении жандарма не доставляли удовольствия, особенно когда конвойный начинал рассказывать, как они, поляки, били «москалей»… Я облюбовал кроликов неподалеку от нашей келии, стал их кормить, носил им капусту. Но и это утешение было отнято: подошел жандарм и строго: «Кто дал вам разрешение ходить сюда? Надо спросить позволение…» Эта зависимость от конвоя так митрополиту Антонию надоела, что он перестал выходить из кельи, устраивал сквозняки, чтобы подышать чистым воздухом, но спрашивать разрешения по поводу каждого шага больше не желал; в результате он простудился и так занемог, что мы взволновались.

Однообразие нашей жизни нарушило неожиданное прибытие генерала Симона, приехавшего к настоятелю пить кофе. Он выразил желание посмотреть на арестованных. Нас вывели в столовую…

– Мы, кажется, с вами знакомы? — обратился генерал к митрополиту Антонию.

– Это не важно, знакомы мы или не знакомы, — сказал митрополит Антоний, — а вот — почему вы нас держите под надзором? Мы старики, кругом стены… — куда же мы убежим?

– Положим… если есть деньги, вы можете передать что–нибудь на волю.

– Какие у нас деньги!..

Разговор прекратился. Мы расстались без рукопожатия.

Через несколько дней после посещения генерала Симона за нами приехал автомобиль и какие–то офицерики объявили нам, что нас повезут в Краков к кардиналу князю Сапеге.

Подъезжаем к кардинальскому дворцу — на дворе черным–черно от тучи сутан: священники, монахи, семинаристы… собрались смотреть на нас. Со всех сторон щелкают кодаки. Нас провели в большой, великолепный зал — и заставили ждать. Ждали мы очень долго. Наконец открылись двери, и в сопровождении генералов, епископов… — многочисленной и пышной свиты, шелестя шелками великолепного одеяния, выплыл кардинал… Маленький, изящный, с напыщенной осанкой и надменным взглядом, он вызывающе поглядел на нас.

– Ваши имена известны, но они окружены ненавистью, — начал он, отчеканивая каждое слово, — вас держат под охраной, чтобы толпа вас не растерзала…

После этого вступления все сели за стол и начали с нами разговор. Митрополит Антоний говорил по–латыни, я — по–польски.

– Мы добровольно отдали себя в руки поляков, надеялись на их великодушие, — сказал владыка Антоний, — а к нам отнеслись, как к преступникам. У нас, на Кавказе, есть дикое, разбойничье племя ингушей: если кто добровольно отдается под их покровительство, тот человек для них священный. А с нами поляки не так…

Переполох… Епископы покраснели, генералы засуетились… «Что такое? Что такое? Какие ингуши?..» Вскоре изящный кардинал подал знак подняться, и все встали. Он издали нам поклонился, — «аудиенция» окончилась.

Нас отвезли обратно в монастырь.

Этот прием у кардинала по всей его обстановке, по тону разговора и обхождения с нами показался нам унизительней неприкрытой жандармской грубости…

Жизнь наша потекла по–прежнему ровно и тихо. Мы попросили у монахов разрешения совершать богослужение. Они на просьбу отозвались. Все нужное: облачение, церковные сосуды, было при нас. В конце коридора стояла статуя Мадонны, а перед ней нечто вроде престола. Тут мы и служили по очереди, а пели вместе. Покупали булочки и карандашом рисовали крестик — это были наши просфоры. Случалось нам служить всенощную в праздники. Беляны, где находился наш монастырь, — излюбленное место загородных прогулок краковских жителей. В праздничный день оживала вся наша округа: мчались по Висле моторные лодки, доносились песенки… А у нас — всенощная… Наше «Хвалите имя Господне» привело к монастырю толпу слушателей. В краковской газете описывали, как мы, арестованные русские епископы, живем, служим и поем в католическом монастыре, причем упоминался «бас архиепископа Евлогия, который далеко–далеко разносится за стены монастыря…» Не только гуляющая публика слушала нас, но и монахи тоже, тихонько собравшись в конце коридора, прислушивались к нашему пению.

Богослужение утешало нас, но чувство ареста нас томило все сильнее. Мучила бессонница. Раздражал конвой. Среди них не было ни одного не враждебного по отношению к нам. Даже украинец–галичанин, заделавшийся поляком, признавшийся, что знает славянский язык и понимает все богослужебные песнопения, не упускал случая заявить о своей ненависти к «москалям», о своем удовлетворении, что поляки «москалей» где–то жестоко побили.

Среди тоскливого нашего прозябания — вдруг весть: в монастыре ожидают приезда краковского воеводы.

Митрополит Антоний сидел у себя в келии, а я гулял в палисадничке под нашими окнами. Неожиданно — автомобиль, движение, волнение… засуетились монахи, кого–то встречая, — и сердце сразу почуяло: приехал воевода, и неспроста, — как–то теперь изменится наша судьба…

Высокий гость вместе с настоятелем направился к митрополиту Антонию. Потом я узнал, что в лице владыки Антония всем нам, заключенным епископам, он выразил свое сожаление по поводу нашего ареста, объяснив его печальным недоразумением, неосведомленностью местных властей… — и заявил, что отныне мы свободны. Тон разговора был не только любезный, но даже заискивающе любезный. Очевидно, ответ, полученный из Парижа, повлиял на форму обращения к нам.

Я столкнулся с воеводой при выходе. Меня с ним познакомили. Он и мне подтвердил сказанное владыке Антонию:

– Я привез радостную весть: вы свободны… Но мне бы хотелось, чтобы у вас не осталось неприятного впечатления о Польше. Вы будете возвращаться в условиях, соответствующих вашему сану, — в отдельном вагоне. Вас будет сопровождать до границы польский офицер, а монахи позаботятся, чтобы у вас в дороге была еда, тогда вам не надо выходить на станциях. Теперь остается только заготовить вам бумаги. Дайте ваши паспорта, а я своевременно дам распоряжение и пришлю за вами людей.

Он уехал, взяв с собой наши документы. Мы ликовали и горячо благодарили Бога за освобождение…

Ждать отъезда пришлось дольше, чем мы думали. День идет за днем — ничего нет… Наконец приезжает Серебреников — он уже был в курсе дела и вошел в контакт с властями — и привозит нам не только польские бумаги, но и бумаги из львовской «Légation française» , в которой значится, что мы следуем в район расположения армии Деникина и французские власти просят пропустить нас беспрепятственно и оказывать в пути всяческое содействие.

Через два–три дня после этого подкатил к монастырю автомобиль и мы в сопровождении польского офицера, нагруженные провизией, которой щедро снабдили нас монахи, отбыли на вокзал, где нам был предоставлен отдельный вагон I класса. Офицер, наш провожатый, рассыпался в любезностях: «Я к вашим услугам… если что–нибудь в дороге вам понадобится, я к вашим услугам…»

Наш путь лежал через Буковину. Всю дорогу до румынской границы меня не покидала гнетущая тревога: вдруг власти одумаются, задержат, вернут, арестуют вновь?.. Мое тревожное состояние, как я узнал впоследствии, возникло не без основания. Польская печать, прослышав о постановлении нас освободить, подняла травлю: выпускают злейших врагов Польши, надо помешать, надо их задержать… Лишь переехав границу и пересев в обыкновенный вагон на румынской железной дороге, я ощутил радостное, светлое чувство свободы… Отношение к нам пограничных румынских властей, очень вежливое и предупредительное, было тоже приятно–ново: за время плена мы отвыкли от подобного отношения к нам представителей власти.

Едем по Буковине… Богатый, хлебородный зеленый край, о котором без преувеличения можно сказать, что «все здесь обильем дышит…» Недаром Буковину называют «Зеленая Русь», противопоставляя Галиции, которую именуют «Червонная Русь». Нам этот край родной еще и потому, что население его хранит через все века и превратности исторических своих судеб верность православию. Буковина была единственная русская область в пределах Австрии, которая не поддалась унии и сохранила Православную Церковь, возглавляемую Патриархом. Резиденция главы Румынской Церкви — г.Черновицы. Наш путь лежал через этот город, и мы решили повидаться с Патриархом.

Патриарх Румынский Владимир Репта, 86–летний старец, во время войны некоторое время был в русском плену. Мы телеграфировали ему с дороги. На вокзале нас встретил священник с извинением от имени Патриарха, что он принять теперь нас не может, так как должен присутствовать на банкете в честь французского генерала, который находится проездом в Черновицах по важным политическим делам; комнаты нам приготовлены в гостинице. Присутствие столь престарелого иерарха на банкете нас несколько удивило. «А завтра, в воскресенье, Патриарх будет служить Литургию?» — спросили мы. «Нет…»

Мы приехали в гостиницу и легли спать с отрадным чувством освобождения после девятимесячного плена…

Наутро отправились в собор. Духовенство встретило нас с почетом. В алтаре нам поставили кафедры. Служба отправлялась на славянском языке, а проповедь была на румынском. Произнес ее профессор богословия (в Черновицком университете существует православный богословский факультет). Молящихся в соборе было много, по внешнему виду — наши малороссы: все в белых свитках. Как только началась проповедь, — «свитки» валом повалили из храма. Какой смысл слушать незнакомый язык? При выходе из собора народ нас приветствовал, многие кланялись, улыбаясь; целовали руки… Милое впечатление произвели на нас эти буковинцы.

Архимандрит повел нас к Патриарху завтракать.

Патриаршая резиденция в Черновицах поистине царский дворец. Великолепные покои: мраморные колонны, позолота, ковры, картины… Роскошь изящная и красивая, но… за которую почему–то неловко. Несоответствие территориально малой патриархии и великолепия патриаршего дворца меня поразило. Оно объясняется церковной политикой Австрии по отношению к православию: к одной цели она шла двумя путями: прижимая народ, она стремилась обратить его в католичество; а усыпляя роскошью православную высшую иерархию, старалась угасить ее ревность в отстаивании своего вероисповедания. «Живите магнатами, только не путайтесь и не мешайте нам…» — вот позиция австрийской государственной власти по отношению к православным иерархам.

В роскошные патриаршие хоромы мы пришли в рваненькой, затасканной одежонке. Невольно вспомнились мне холмские мужички в Царскосельском дворце… К нам вышел Патриарх, дряхлый, трясущийся старец, и мы проследовали в столовую. Завтрак был отличный, но беседа не клеилась. Патриарх, по–видимому, не мог ни понять, ни почувствовать нашего положения. Трудно было найти надлежащий тон и потому, что в беседе улавливалось тяготение Патриарха к Австрии, и это обрекало разговор на сдержанность и недомолвки.

После завтрака мы вернулись домой и сейчас же уехали на поезде в Яссы.

День склонялся к вечеру. Ехали мы полями, лугами; мелькали села, церковки… Народ, по воскресному дню, высыпал на лужки, девушки в живописных национальных костюмах водили хороводы… Очаровательные идиллические картины! Словно светлое видение дорогой Холмщины… На одной из станций какой–то буковинский православный священник увидал нас в окно и спрашивает: «Вы русские епископы?» Узнав, что мы русские, очень обрадовался и вошел к нам в вагон. «Мы все русское так ценим, так любим, а украинцев мы ругаем…» — сказал он и при этом, действительно, выругался крепким народным словом…

Наутро мы прибыли в Яссы.

О приезде нашем мы предупредили из Черновиц. Нас встретили и повезли к митрополиту Пимену. Подъезжаем, — и тут не обыкновенный архиерейский дом, а великолепный дворец. Богатство, до роскоши… И вновь мы входим в величественные покои в нашем бедном одеянии. Митрополит Пимен встретил нас любезно. Когда я сказал ему, что его дворец прекрасен, он нам объяснил, что каждая епископская резиденция в Румынии одновременно является и резиденцией королевской семьи, когда она посещает какой–нибудь епархиальный центр. Он показал нам королевские покои в своем дворце, поразившие нас богатством убранства: шелка, бархат, золото, гербы… Эта тесная связь правящей династии с Церковью сказывается и тем, что в румынских храмах среди икон вешают портреты короля в военной форме и королевы в европейском платье. Правда, не у алтаря, а на противоположной, западной стене, смежной с притвором, там, где наши русские иконописцы изображали Страшный суд…

Мы приехали утром (нам отвели помещение во дворце), до завтрака оставалось время, и нам предложили осмотреть сад. Он был большой, прекрасно возделанный. Мы полюбовались садом, виноградниками, где виноград уже поспел, и, по предложению митрополита, прошли с ним в собор к мощам мученицы Параскевы (покровительницы Молдавии), которые хранятся в чудесной раке.

Завтрак у митрополита отличался изобилием и изысканностью яств. Он потчевал нас молдаванским вином собственных виноградников. После трапезы мы осматривали ясские церкви, отличающиеся пышностью: много позолоты, блеска, живописи — за счет стильности и художественных образцов церковного искусства.

Наше внимание на улицах обратили на себя извозчики своими женоподобными лицами и пискливыми голосами. Они хорошо говорили по–русски. Это были скопцы, бежавшие из России в Молдавию, потому что наш закон преследовал скопцов, как вредную для государства секту.

По возвращении во дворец мы пили у митрополита чай. В числе присутствующих находился архимандрит Гурий (в настоящее время митрополит Бессарабский). Родом из Бессарабии, он окончил Кишиневскую семинарию; высшее образование получил в Киевской Духовной Академии. Посвятив себя в монашеском сане учебно–педагогической деятельности, он на этом поприще не преуспел и был отправлен в монастырь; в последние годы он стал настоятелем одного монастыря в Смоленске.

Во время беседы за чаем он стал выражать свои румынские националистические чувства.

– Как я счастлив, владыка! — сказал он, обращаясь к митрополиту. — Мечта моей жизни осуществилась, — Бессарабия вошла в состав Румынии… Как это хорошо! Как приятно!..

По отношению к нам, русским епископам, эти слова были бестактны. Мы промолчали…

В Яссах мы прожили дня два, потом митрополит уехал в Бухарест на выборы Патриарха, а мы направились в Галац.

Здесь в прекрасном архиерейском доме нам были приготовлены комнаты. Архиерея мы не застали, он тоже уехал в Бухарест на выборы. Мы ходили на пристань справляться, на каком пароходе мы могли бы добраться до Константинополя. В порту стоял пароход нашего торгового флота «Владимир», он направлялся в Константинополь с какими–то военными грузами. Капитан, рассмотрев наши бумаги, согласился нас взять на борт. Взял он с собою и нескольких офицеров, которые обратились к нему с той же просьбой.

На пристани при посадке на «Владимира» словно из–под земли вырос перед нами… архиепископ Алексей Дородицын… Он вынужден был бежать из Украины и теперь упрашивал нас повлиять на капитана, чтобы тот позволил ему ехать вместе с нами. Иметь его своим спутником нам не хотелось, и мы в ответ на его просьбу инициативы не проявили, но тем не менее при последнем гудке он оказался на палубе.

В Константинополь «Владимир» зашел ненадолго и направился в Новороссийск. Поначалу нам не хотели разрешить сойти на берег, но потом позволили.

Мы остановились на Галате, на Подворье Афонского Андреевского монастыря. Заведовал им о.Софроний, чудный старец, который заботливо за нами ухаживал и старался залечить и наши духовные раны. Помещение Подворья во время войны отобрали под казармы турецких солдат, они привели его в крайне антисанитарное состояние: вонь, скользкие грязные стены, в щелях клопы, тучи москитов от сырости, которая развелась вследствие отсутствия за эти годы отопления. Докучливые мошки до того меня искусали, что пришлось обратиться к врачу: у меня распухло лицо и началась лихорадка.

Среди обитателей Подворья мы встретили бежавшего из Бессарабии архиепископа Кишиневского Анастасия. Румыны хотели его удержать на Кишиневской кафедре, предлагали сделать членом Синода, обещали орден. Но он у румын не остался. Это было ошибкой, потому что, оставаясь в Бессарабии, он сохранил бы там русское гнездо; преемник же его архиепископ Гурий взял линию румынского шовинизма и, не отличаясь умом, пошел на поводу румынских националистов. На Подворье проживал и митрополит Платон; потом он переехал в Константинопольский болгарский экзархат, где устроился преблагополучно под гостеприимным кровом болгарского митрополита.

Константинополь, раскинутый на берегах Босфора, произвел на меня чарующее впечатление. Внутри город очень грязен и шумен. Ослы, носильщики, пьяные матросы, еда на улицах в бесчисленных ресторанчиках, шарманки, крики, сутолока… Особенно многолюдны улицы к ночи, когда спадает жар и веет с моря свежий ветерок.

Храм святой Софии тоже произвел на меня прекрасное, сильное впечатление. Подступы к нему неприглядны: какие–то пристройки, грязь, валяются метлы, сушатся портянки… Но стоит войти в храм — какая красота! Купол, как небо… на стенах фрески. Огромный собор не кажется большим благодаря гармонии архитектурных пропорций.

Митрополит Антоний, я, архиепископ Анастасий и епископ Никодим побывали и в Фанаре у местоблюстителя патриаршего престола митрополита Дорофея. Прием был официальный. Нас провели в зал, где мы были встречены митрополитом Дорофеем в окружении членов Синода. Отсюда все перешли в гостиную, и нам было предложено угощение: сначала «глики» — варенье с холодной водой, затем кофе в крошечных чашечках и, наконец, сигары. От курения, — столь не соответствующего нашему сану угощения, — мы отказались, а греческие архиереи, смеясь над нашим чураньем табака, дружно все закурили. Прием длился минут пятнадцать–двадцать, а потом мы на лодочках вернулись домой. Турок–лодочник, усаживая нас в лодку, подтрунивал над нами: «Купаться хочешь?» — «Нет». — «А зачем воевал?!» — и он расхохотался.

В Константинополе я служил в русской церкви святителя Николая в военном лазарете на Харбиэ. Прекрасная постройка и хорошая, большая церковь. Заведовал всем учреждением бывший морской прокурор Богомолец. Он уговорил меня переехать из Подворья в лазарет. Я этому предложению обрадовался. Здесь все было чисто и благоустроено, после Подворья казалось отдохновительным.

Мы стали собираться в путь–дорогу, в Россию. «Владимир» давно уже ушел, пришлось обратиться к нашим военным властям (во главе которых стоял генерал Драгомиров) с просьбой доставить нас в Новороссийск. Драгомиров обещал посадить нас на какой–то пароход, предупредив, что он старый и маленький. Но мы были готовы плыть на родину хоть на плохом пароходе. Как только разнесся слух о предстоящей отправке нас в Россию, к нам стал прицепляться архиепископ Алексей Дородицын. Мы уклонялись, ссылаясь на то, что митрополит Антоний, я и епископ Никодим являемся в глазах наших военных и морских властей определенной группой русских архиереев. Однако и тут, как в Галаце, архиепископ Алексей опять независимо от нас в Россию как–то проскочил, хотя и на другом пароходе.

Заканчивая мои константинопольские воспоминания, не могу не упомянуть с чувством признательности об отношении к нам в посольствах. В те дни еще повсюду к нашим страданиям относились с уважением.

Прежде чем говорить о моем возвращении в Россию после плена, я скажу несколько слов о значении для меня пережитых в плену испытаний.

Когда в Киеве меня арестовали, я думал, что мне конец… Весь дальнейший период плена прошел под знаком неволи, бесправия, подавленности — горьких, тягостных переживаний. Теперь, оглядываясь назад, вижу, что плен был благодеянием, великой Божией милостью. Господь изъял меня из России в недосягаемость. Я был в России фигурой заметной, колющей глаз, и был бы несомненно одной из первых жертв террора. Плен сохранил мне жизнь. Правда, за эти 9 месяцев сколько было моментов, когда гибель казалась неминуемой, сколько безвыходных тупиков! Но всегда приходила помощь свыше, находился исход из безысходности. В каноне молебном ко Пресвятой Богородице есть чудные слова: «Аще бо Ты не бы предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких бед; кто же бы сохранил до ныне свободны…» — до сих пор, когда я читаю эти слова, всегда они стучат мне по сердцу…

В духовном смысле плен мне принес несомненную пользу. В келии, в тишине и одиночестве, я осмыслил многое, критически отнесся к своему прошлому, нашел недочеты, ошибки, грехи. Политические увлечения, земная напряженность, угар политической борьбы, — все это удаляло от Бога. При правильности идей, самое ведение борьбы за них в атмосфере политических страстей было уклонением от прямого пути. Необходимость в политической борьбе навязывать противникам свою правду, уметь ловить их на слове, пользоваться их ошибками, зорко наблюдать, чтобы не пропустить момента, когда их позиции слабы… вот некоторые психологические черты думской моей деятельности. Государственная дума предстала передо мною с тою ясностью, которая дается лишь беспристрастному наблюдению со стороны. За всю эту правду о прошлом я благодарю Бога. Из плена я вернулся другим, чем уехал, он оставил на мне неизгладимый след.

Переоценил я в дни заключения и многие земные ценности. Как некоторые из них потускнели! При свете sub specie аеtеrnitatis сознание прояснилось и я понял ценность вечных благ. Объективно говоря, в нравственном отношении я был в плену лучше, чем на воле.

Наконец плен со всеми его грозными обстоятельствами, с роковыми моментами, когда, казалось, я был на волосок от гибели, — весь этот опыт зыбкости человеческого существования и опыт чудесного Заступления и Спасения тоже печать свою на душу наложил. Дни плена явили цепь чудес… — реально ощутимое вмешательство Божественного Промышления в мою судьбу, и теперь я знаю опытно, что означает возглас: «С нами Бог!..»

#Путь_моей_жизни

Митрополит Евлогий (Георгиевский): «Архиепископ Волынский. Война (1914–1917)»

Перед отъездом из Холма я получил поздравительное письмо от архиепископа Антония Волынского в ответ на мое поздравление его с новым назначением. Он советовал поторопиться с отъездом из Холма, чтобы мне поспеть к открытию Общеепархиального съезда благочинных Волынской епархии (в Почаеве), а дорогой предлагал встретиться с ним в Киеве, где он проездом в Харьков хотел остановиться тоже. «Я хочу вам передать епархию «из полы в полу»…» — писал он.

В Киеве я прожил с неделю, архиепископ Антоний — дня два. Гостили мы у престарелого митрополита Флавиана. Перед тяжелой работой, которая мне предстояла, отдых, хоть краткий, мне был необходим. Время я провел в Киеве приятно, отдохновительно; по настоянию митрополита Флавиана я несколько свой отъезд затянул и к открытию Епархиального съезда на Волынь не попал.

Выехал я из Киева в салон–вагоне, а по прибытии в Бердичев был встречен волынскими представителями: секретарем консистории Добровольским, ключарем собора протоиереем А.Голосовым, благочинным протоиереем И.Глаголевым и епархиальным наблюдателем церковноприходских школ протоиереем Федором Казанским. От Бердичева на Житомир идет «узкоколейка»; по линии о моем проезде дали знать, и на станциях меня ожидали депутации: духовенство с крестными ходами, крестьяне с хлебом–солью… Везде приходилось обмениваться приветствиями.

Наконец я прибыл в Житомир.

Этот губернский город Волыни — тихий захолустный малороссийский городок, живописно раскинувшийся на берегах реки Тетерева, — славился своей дешевизной и тем привлекал заштатных петербургских чиновников, которые переселялись сюда доживать свой век.

На вокзале меня встретили: мой викарий епископ Гавриил Острожский, вице–губернатор С.В.Шереметев (губернатор отсутствовал) и еще какие–то представители гражданских и военных властей. Под трезвон колоколов я проехал в собор. Огромный, холодный, неуютный, в первую минуту он удручал впечатлением холода и пустоты. Невольно вспомнился милый, молитвой овеянный Холмский собор… В нижней церкви Житомирского собора хранились мощи (голова) мученицы Анастасии Римлянины; привез их с Востока архиепископ Модест, в бытность свою Холмским викарием, и с ними уже никогда не расставался — возил с собою всюду: в Холм, в Нижний Новгород, на Волынь… Сейчас живет в Париже графиня А.Ф.Нирод, имение которой находилось в десяти верстах от Житомира; она рассказывала, что приехал к ним в усадьбу как–то раз архиепископ Модест с коробкой. «Что это у вас — шляпа?» — спросили его. «Нет, — мощи…» — «Как же вы их с собою возите?» — «Да боюсь их оставить, не украли бы…» — пояснил архиепископ Модест. Впоследствии довольно долго мощи пребывали в соборе без раки, пока наконец архиепископ Антоний не устроил нижнюю церковь и раку, прикрыв ее большой иконой так, что была видна голова; по пятницам у раки стали служить молебны с акафистом.

При входе в собор меня встретил кафедральный протоиерей о.К.Левицкий, маленький, но удивительно громогласный священник («мегалофон», как его назвал посетивший Волынь патриарх Антиохийский Григорий), он сказал мне приветственное «слово». Отвечая на его приветствие, я подчеркнул, что холмский народ и волынский этнографически почти неразличимы: по духу и укладу холмичи и волынцы братья.

После официальной встречи в соборе я отправился с епископом Гавриилом в архиерейский дом, чтобы побеседовать о положении дел в епархии.

Архиерейским домом считалось подворье Почаевской Лавры, а специально для архиереев выстроенный дом сдавался внаем. Архиерейские покои оказались неуютны, несуразны по планировке комнат и были обставлены потертой, обшарпанной мебелью. Мой предшественник архиепископ Антоний комфорта не любил; у него всегда кто–нибудь проживал или ночевал из опекаемых им студентов или духовенства, гости спали на диванах, устраиваясь как и где кто мог, и на всей архиерейской квартире лежал отпечаток неустройства и беспорядка — «караван–сарай», по остроумному замечанию упомянутого вице–губернатора. Прелестна была лишь Крестовая церковь Почаевской Божией. Матери: небольшая, уютная, привлекавшая всегда много молящихся. Мой кабинет непосредственно прилегал к ней и был соединен дверью. Близость церкви — какое это было утешение! Идет, бывало, рядом служба, слышны возгласы, пение… а я сижу за письменным столом, заваленным консисторскими делами, и нет–нет и прислушаюсь… Помолишься, попишешь, потом опять помолишься…

Консисторская работа налегла на меня в Житомире всей тяжестью; в первое же утро по приезде мне был прислан из консистории громаднейший портфель, туго–натуго набитый бумагами (отныне такое количество бумаг я получал ежедневно). Поначалу я утопал в «делах», просиживал за письменным столом часами, ложился спать поздней ночью, чуть ли не под утро. Мой личный секретарь, записывавший мои резолюции для передачи их в консисторию, и два писца едва справлялись с работой. Такое огромное количество консисторских дел объяснялось огромным числом приходов в новой моей епархии (1200 приходов), в Холмщине их было только 330. Сколько кляуз, наговоров, бракоразводных дел и всякого житейского мусора заключалось в этих консисторских бумагах! Не говоря уже о том, что с первого же дня меня буквально засыпали анонимными письмами. Одни — давали мне характеристики некоторых духовных лиц, изобличающие их поведение: «Не верьте ему — он мошенник!», «Будьте осторожны — он Соловей–разбойник!», «Мы ждем, что ты наведешь порядок…» — подобными фразами эти письма были пересыпаны. Другие — доносили о том, что про меня в епархии говорят, например: «Едет архиерей «хлопоман»… держитесь! берегитесь!» и т. д. Наконец третьи — содержали стишки и карикатуры. Все это было так противно, что я велел всю эту подметную литературу сжечь.

Среди всяких бумаг и корреспонденции главное место занимали журналы и протоколы консистории: ее решения я либо утверждал, либо отклонял. Внимательное наблюдение за деятельностью консистории я всегда считал необходимым, потому что недосмотр зачастую ведет к непорядкам.

Я разобрался в куче дел, писем, бумаг и через два дня выехал на Епархиальный съезд, который еще не успел закрыться. Со мной отправились настоятель, ключарь, благочинный о.Иоанн Глаголев (мой земляк, туляк) и еще кто–то.

Волынь — губерния необъятная. Житомир — в крайнем восточном углу, Почаев — в крайнем западном, в 6–7 верстах от австрийской границы. Ехали мы через Бердичев до станции Рудня–Почаевская, оттуда проселочной дорогой в Лавру. Для меня и свиты моей было подано несколько экипажей — образовался целый поезд. На пути мы останавливались в селах, через которые проезжали. Сельские церкви на Волыни плохонькие, запущенные. Подъезжаешь, спрашиваешь: «Где батюшка?», в ответ слышишь: «Батюшка болен…», а ключарь мне шепчет: «Не болен, а пьяный лежит».

Подъехали к Почаевской Лавре… — какая красота!

Центральный храм Лавры — великолепный старинный собор (Успенский) в готическом стиле, изумительный по гармонии линий и деталей, с чудесной колокольней над самым обрывом. Он был построен в ХVII веке графом Потоцким. Легенда гласит, что он выстроил его по обету, в благодарность Богу за спасение: его чуть не убили лошади. В верхнем храме собора сияла чудотворная икона Почаевской Божией Матери, вся усыпанная изумрудами и бриллиантами (во время молебнов ее спускали на винтах для поклонения народа). В подземелье, в пещерном храме, хранились мощи преподобного Иова Почаевского, и тут же в подвале была «стопа» Богородицы. Кроме Успенского собора в Лавре был еще другой собор — Троицкий, выстроенный при архиепископе Антонии архитектором Щусевым в новгородском стиле, весьма не гармонирующем с готикой главного Почаевского храма.

Я прибыл в Успенский собор и был встречен при входе наместником Лавры, старцем архимандритом Паисием и целым сонмом духовенства в блестящих ризах. Сознание, что я архиепископ Волынский, священноархимандрит святой Лавры, меня даже как–то подавляло. Наместник и все собравшиеся духовные лица повели меня со «славой» в храм, где мы отслужили молебен. Оттуда мы прошли в нижний храм к мощам преподобного Иова. В своем «слове» я выразил волновавшие меня чувства, сказав, что не столько учить я приехал в эту обитель, сколько учиться, ибо здесь каждый камень — великое поучение.

Отдохнув после завтрака, я направился на заседание Епархиального съезда.

Первое, что меня на Съезде поразило, это подношение от духовенства секретарю консистории — чудной, драгоценной иконы. Секретарь был уже немолодой человек (впоследствии я узнал его ближе), ловкий, умеющий со всеми ладить, а на кого нужно — нажать, любитель выпить. Что–то в этой идиллии с подношением мне не понравилось… Понемногу на Съезде я разговорился, со многими священниками познакомился и вскоре понял, что епархиальное духовенство настроено очень право. Кафедральный протоиерей прямо мне заявил: «Мы все черносотенцы». Этот термин тогда определял ту крайнюю правую группировку монархического направления, которая именовалась «Союзом русского народа». Позже я узнал, что выборы в земство, а также в Государственную думу происходили в архиерейском доме (с целью овладеть выборщиками); разномыслящих всячески оттирали; был случай, когда в день выборов на местах архиерей вызвал священника в Житомир, а по возвращении его домой выборы были уже кончены… Общее впечатление о волынском духовенстве, которое я видел на Съезде, осталось довольно бесцветное, серенькое. Наши холмские батюшки были живее, развитее.

В ближайшее воскресенье праздновалась в Житомире память святой праведницы Иулиании, частица мощей которой находилась в соборе, и я торопился на торжество, но все же успел ознакомиться с Почаевской обителью и с братией.

Монахов в Лавре было человек двести. Братия, добрая, скромная, не очень дисциплинированная, немного была вовлечена в политику. Наместник Лавры, престарелый о.Паисий, на нее влиять, по–видимому, не мог. Главную роль в Лавре играла Почаевская типография и ее возглавлявший архимандрит Виталий. Обслуживающие типографию монахи (их было человек тридцать–сорок) вместе со своим главою представляли нечто вроде «государства в государстве». У них была своя церковь, они имели свое общежитие — отдельный корпус. С остальными монахами «типографщики» не сливались, считали себя миссионерами, аристократами, а остальных — мужичьем и дармоедами, занятыми только интересами трапезы и «кружки». Монахи Лавры их тоже не любили и над ними подсмеивались. Между обоими лагерями были рознь и вражда.

Назначение типографии было не столько распространение религиозного просвещения в народе, сколько политическая борьба «типографщиков» в духе «Союза русского народа» со всеми инакомыслящими. На праздники в Лавру стекались многотысячные толпы богомольцев, и этим пользовались миссионеры для яростной политической агитации; своими речами они накаливали народ против «жидов», интеллигенции и т. д. Такими речами славился известный иеромонах Илиодор, воспитанник Почаевской Лавры; он произносил их, потрясая палкой с набалдашником в виде кулака. Архимандрит Виталий распространял среди паломников черносотенные листовки. Он основал для крестьян «народный банк» с пятидесятикопеечными взносами: предполагалось таким путем создать денежный фонд для покупки земли и сельскохозяйственных орудий; не осведомленные в финансовых вопросах, не знающие экономических условий заправилы банка работали кустарно и реальной пользы вкладчикам не принесли; в революцию мужики требовали от архимандрита Виталия: «Верни полтинники!» Конечно, нельзя отрицать и положительного значения Лаврской типографии: миссионеры укрепляли в народе церковно–национальное сознание и снабжали епархию церковно–богослужебными книгами.

Доходы у Почаевской Лавры были большие. Одна часть их отчислялась на церковь, другая шла монахам, а третья — настоятелю Лавры, т. е. волынскому архиерею; она выплачивалась ему по третям, в год он получал тысяч двадцать — двадцать пять. Поступление доходов было приурочено к большим праздникам, когда народ тысячами притекал в Лавру и жертвовал щедро и деньгами и натурой. Так, например, бабы несли холсты. Наместник как–то раз спросил меня: «Что прикажете делать с вашей долей холста?» Я отдал ее в пользу общежития Лавры. Вообще Почаевская Лавра была богатая. Владыка Антоний несколько поколебал ее экономическое состояние постройкой храма. (Пришлось даже продать прилегавший к Лавре лес.) Братия была очень недовольна им — и не без оснований — за эту расточительность. С такими средствами, при более хозяйственном их расходовании, можно было создать или поддержать больше культурных учреждений.

Вернулся я в Житомир к самому празднику святой Иулиании. Несмотря на будний день, народу собралось множество. Я был тронут и взволнован таким проявлением благочестия волынского народа.

Сделав все неотложные визиты представителям местной власти, я вновь занялся своими епархиальными делами. Жизнь стала налаживаться, понемногу завязались знакомства, деловые и дружеские связи. Я подружился с вице–губернатором Шереметевым; у него был автомобиль, и раза два–три в неделю мы совершали с ним поездки в окрестности Житомира, делая набеги на сельские приходы. Подъезжаешь, бывало, к сельской церкви — дверь заперта. Спрашиваешь: «Где батюшка?» — «Спит…» Посылаешь за ним. Узнав, что приехал, архиерей на зов бежит перепуганный, бледный, лицо заспанное, в волосах сено, трясущимися руками дверь храма отпирает: ключ в скважину не попадает… О моих внезапных посещениях прослышали другие священники уезда и, конечно, были очень недовольны, хотя, разумеется, я не злоупотреблял этими внезапными наездами.

Стал я ездить и на экзамены в семинарию. Здание семинарии было большое, новое, прекрасно устроенное — прямо дворец; около него был ботанический сад, там были расставлены астрономические приборы.

Если обобщить мои первые впечатления от Волыни, то должен сказать, что, по сравнению с Холмщиной, все здесь было в громадных масштабах, но все было тускло и серо. Волынь можно было уподобить огромной многоводной реке с тихими заводями, а Холмщину — живому, быстрому потоку ключевой воды.

Прошло месяца полтора после моего приезда. И вот однажды, в дождливый день, сижу я после завтрака на диване, читаю — и вдруг телеграмма Саблера: «Берегите святую икону». За несколько дней до этого произошло Сараевское убийство эрцгерцога Фердинанда. Прочитав телеграмму, почуял страшное… понял сразу в чем дело: драгоценная чудотворная икона Почаевской Божией Матери в 6–7 верстах от границы, Лавра — мишень для австрийских выстрелов. А тут еще и зловещее совпадение!

Днем приехал ко мне холмский губернатор Кошкарев с расспросами о Холмщине, с которой он меня просил его ознакомить. Сидим, беседуем, — и вдруг стемнело, и над городом пронесся ураган с кровавым дождем. (Очевидно, вихрь подхватил где–нибудь красный песок.) Перед моим домом повалило огромный тополь. Народ усмотрел в этом знамение надвигающегося бедствия. Тяжелое впечатление оставило это явление природы…

На другой день я выехал в Почаев.

Взять икону из Лавры и увезти ее с собой было нелегко: войны еще нет, преждевременно мутить народ и сеять панику невозможно. Увезти ее тайком, обманывая народ, я тоже не мог. В Почаевском соборе всегда толпились люди, человек сто — двести богомольцев; как–то народу надо было объяснить необходимость увезти икону — и я сказал, что она нужна населению Житомира, потому что вокруг города вспыхнула эпидемия. Поднялись вой, крик, истерики… «Не дадим! Не дадим!..» Мы, духовенство, ушли, а монахи стоят растерянные, не зная, что делать; потом, чтобы заглушить крики, запели молитву Божией Матери, подняли икону на шестах и понесли до ближайшей железнодорожной станции — до города Кременца (22 версты). Я опередил их в экипаже, дабы своевременно встретить икону в городе. Подъезжаю к Кременцу (там стоял Якутский полк) — весь полк в строю перед полковой церковкой… кругом толпится народ… тревожная, напряженная тишина… полковые дамы плачут. Командир полка попросил меня внести икону в церковь, отслужить молебен и благословить полк. «Кто знает, может быть, многие уже не вернутся…» — сказал он. Я стал успокаивать: «Войны же еще нет, мобилизация не объявлена…» Но успокаивать было трудно, предгрозовое настроение передавалось всем, и люди, безотчетно чуя правду, к бедствию уже приготовлялись. После полковой церкви я отслужил молебен в городском соборе, затем икону отнесли на вокзал и поместили в мой салон–вагон.

К приходу поезда на всех станциях стекались толпы народа; духовенство служило молебны. В Здолбунове местный предводитель дворянства П.А.Демидов сообщил мне: «Мобилизация объявлена…» Я привез икону в Житомир. Ее встретили тучи народа. Я распорядился поместить Чудотворный Образ в Моей Крестовой церкви, а мощи преподобного Иова (их потом привезли из Почаевской Лавры) — в соборе.

15–17 июля события продолжали нарастать. С каждым днем, даже с каждым часом, становилось все тревожней… 20 июля, в день Ильи Пророка, я служил в церкви, посвященной его памяти. Во время обедни пришла телеграмма: «Война объявлена».

Волынская епархия была прифронтовая, и с первых же дней войны все у нас пришло в движение; чувствовались нервность, волнение — объявление войны всколыхнуло всех. Нашу дивизию одну из первых двинули на фронт, и начался период проводов войск. У нас в Житомире стояли: Вологодский пехотный полк, Галицкий пехотный полк (5–й дивизии), 5–я артиллерийская бригада и 10–й кавалерийский Казанский полк, шефом которого была Великая Княжна Мария Николаевна; в те дни он находился на параде в Красном Селе и прямо оттуда был переброшен на фронт: офицерские жены ездили в Бердичев прощаться с мужьями.

Уходившие воинские части мне приходилось напутствовать. Их выстраивали в боевом порядке, и я служил молебны, говорил ободряющие речи, раздавал крестики… Войска изумляли меня своей покорностью, смиренным принятием выпавшего на их долю тяжкого жребия. Никакой паники, никакого смущения. Солдаты глядели бодро, почти весело. Горько плакали только жены офицеров.

Война была объявлена 19 июля, а с 22 на 23 я устроил в Житомире ночное моление — мне хотелось духовно поддержать и успокоить население.

Почаевскую икону Божией Матери вынесли на передний двор архиерейского дома, украсив ее ветками. С вечера началось всенощное бдение с акафистом, а потом всю ночь служили молебны и пели акафист. Одно духовенство сменялось другим. До утра народ молился и плакал… Утром я служил Литургию, а по ее окончании мы обошли с крестным ходом весь город и отслужили заключительный молебен перед кафедральным собором у часовни преподобной мученицы Евдокии (в день ее памяти, 1 марта был убит Император Александр II, почему она и была построена).

В эти дни ни о чем, кроме духовной помощи народу, думать было невозможно. Помню, как удивило меня, когда после проводов артиллеристов я услышал сетование епископа Гавриила: «Почему вы меня на проводы не пригласили?» До приглашений ли тогда было…

Дня два спустя просыпаюсь утром — весь двор полон монахов. Спрашиваю: «Что случилось?» Мне докладывают: «Под Почаевым война началась… Они из Лавры прибыли». Я позвал монахов и встретил их суровой отповедью: «Это трусость! Вы — монахи, а за шкуру свою боитесь! Бедные семейные священники сидят на местах, а вы?!.»

Оказалось, что под Лаврой уже появились первые неприятельские разъезды; были отдельные стычки, одного нашего разведчика убили под самым монастырем; монахи перепугались стрельбы…

– Если не уедете обратно, — строго сказал я, — Лавры больше не увидите.

После завтрака, смотрю, вскинули котомочки свои на плечи и вереницей потекли со двора обратно в Почаев… Мне даже жалко их было.

Стали появляться у нас первые раненые, поначалу единичные. Встречало их население восторженно, прямо на руках носило. Приветствия, цветы, сласти… В особом энтузиазме были городские дамы. На первых порах раненые были предметом их восторга, даже обожания.

Потом приехал на автомобиле к нам в Житомир Главнокомандующий Юго–Западным фронтом Николай Иудович Иванов с Начальником Штаба Алексеевым Михаилом Васильевичем. Они прибыли для поклонения Почаевской святыне. После молебна пили у меня чай. Я приготовил хорошую икону генералу Иванову; не учел, что и Начальник Штаба очень важное лицо, и мне пришлось спешно доставать вторую икону. Во время чая Иванову подали телеграмму. Он нахмурился, а потом сказал: «Слава Богу, все хорошо…» Оказалось, что австрийцы напали на Владимиро–Волынск, который защищал только один Бородинский полк; ему пришлось, пока не подоспели резервы, сдерживать натиск врага, располагавшего силами втрое–вчетверо больше нас. О благополучном исходе Иванов, сидя у меня, еще не знал и давал лишь спешные распоряжения.

После небольших неудач наши войска сломили сопротивление австрийцев и взяли Броды (возле Брод находится католический монастырь «Подкаменье»). Немедленно представители русской власти взяли в свои руки управление оккупированной областью. Наши губернатор и вице–губернатор явились ко мне уже одетые земгусарами: во френчах, в высоких сапогах, в офицерского покроя шинелях. Их примеру последовали и другие чины гражданского ведомства — все стали похожи на военных. Отправлявшихся на службу в завоеванные части Галиции я напутствовал молитвами…

Приближался праздник Успения Божией Матери — храмовый праздник Почаевской Лавры, — и я решил туда поехать на торжество.

Прибыл я в Почаев за несколько дней до праздника. Бывало, к этому дню стекались тысячи народу. Лавра и вся округа кишела богомольцами. А теперь не то… И в Лавре и вокруг нее безрадостно, пустовато, сиротливо; монахи ходят угрюмые, нервные, грустные; вместо праздничных толп — непрерывным потоком движутся по дорогам в сторону Галиции войска, — живая Россия… Иногда начальство позволяло солдатам зайти помолиться, иногда нет. Мысленно я их всех напутствовал. Некоторые генералы и офицеры обращались ко мне лично за благословением.

Вскоре по дорогам хлынула обратная волна: деревенские подводы, нагруженные ранеными. В пыли, в грязи, с кровоточащими ранами, плохо перевязанные, смотреть на них было невыразимо тяжело. Я распорядился, чтобы немедленно лаврская больничка была обращена в перевязочную, а монахи взяли на себя обязанность братьев милосердия. Подбил доктора проявить инициативу и предпринять все, что было только возможно, лишь бы спешно достать перевязочный материал и проч.

Праздник Успения прошел грустно. Народу было мало, а кто и пришел, все — в слезах, в скорби…

На другой день после праздника я решил съездить в католический (доминиканский) монастырь «Подкаменье». Мне заложили парочку лаврских лошадей, и я направился в сторону Галиции. Смотрю, на границе кордона уже нет, даже пограничные столбы повалены. Навстречу попались мужички: на подводах дрова везут. Надо сказать, что наши приграничные крестьяне были всегда контрабандисты заядлые, до азарта, до спортивного к контрабандному риску отношения. Сколько, бывало, их ни подстреливали — они отстать от этого занятия никак не могли (с особенным увлечением занимались контрабандой эфира). Повстречав мужиков, спрашиваю: «Откуда дрова везете?» — И слышу прямодушный ответ: «…А у соседнего австрийского помещика большая заготовка дровишек — вот мы их к себе и перевозим». Кругом войска, кровь, трагедия… а они «дровишками» спешат попользоваться. Великое и ничтожное в жизни зачастую рядом…

Еду полями. Поля обработаны прекрасно. Урожай чудный…

По прибытии в Подкаменье ввиду военного положения прежде всего направился в комендатуру. Начальство встретило меня любезно, мне предложили чаю, но я отказался и заявил о цели приезда. Мне дали фельдфебеля в провожатые и предупредили: «Будьте в монастыре с опаской, предложат угощенье — лучше не угощайтесь. Кто их знает…»

В монастыре меня встретили доминиканцы в белых рясах с красной оторочкой. Я осмотрел обитель, поразившую меня чистотой, благоустройством и отпечатком заграничной культуры. Монахи любезно предлагали мне позавтракать: «Пожалуйста, окажите честь…» Я уклонился.

В Подкаменье я пробыл недолго, не больше часу, но довелось увидать удручающую картину: огромное скопище телег с ранеными, сбившихся на площади посада, и нескончаемая их вереница, в клубах пыли под палящим солнцем тянущаяся по направлению к Почаеву… Это зрелище физических мук наших солдат глубоко запало мне в сердце…

По возвращении в Лавру я спешно выехал в Житомир. Я почувствовал, что промедление в помощи раненым недопустимо, что надо бить тревогу, спешно организовать эту помощь. На пути, в г.Кременце, вокзал был завален ранеными; они лежали на дебаркадере вповалку, прямо на камнях. Тут же стоял поезд: бесконечная цепь теплушек, набитых ранеными. У вагонов беспомощно металась сестричка. Спрашиваю раненых: «Вы голодны? вы не ели?» В ответ: «Воды… душа запеклась…» Я — к сестре: «Дайте воды!» — Она отвечает, что у нее посуды нет. Я — к начальнику станции. «Посуды дать не могу, — она у меня занумерованная…» — заявляет он. Я послал в город, велел за мой счет купить ведра, кружки, хлеба, колбасы…

По приезде в Житомир спешно собрал представителей Государственного контроля, Казенной Палаты, Земства, Красного Креста… пригласил и офицерских дам. Нарисовал им картину неорганизованности, которой был свидетелем, и призывал спешно приняться за дело. Образовался комитет, меня выбрали председателем. Я отдал под лазареты больницы духовной семинарии, двух женских духовных училищ и одного мужского; составлял лазаретные сметы, собирал пожертвования (они притекали щедро). Мы привлекли к общей работе врачей и священников. Вскоре мы уже смогли послать телеграмму в Броды, оповещая, что Житомир приготовился к приему раненых.

Наш город находился на железнодорожной ветке; от Бердичева раненых приходилось переносить с поезда на поезд, это было неудобно, и наши лазареты поначалу на переполнение жаловаться не могли, наоборот, мы даже просили присылать нам больше раненых. Городские дамы были на высоте — отдавались делу всей душою, порой доходили до баловства. Потом подъем несколько спал.

Работа у нас была в полном разгаре, когда вдруг — телеграмма Саблера: «Немедленно приезжайте в Петербург». Я досадовал на несвоевременный вызов, все мои сотрудники были тоже недовольны: мы сработались, все у нас наладилось, я каждый день объезжал лазареты.

По приезде в Петербург являюсь к Саблеру — и недоумеваю, слыша его приветствие: «Поздравляю, вы назначены управлять церковными делами в оккупированных областях. Мы хотели назначить архиепископа Антония, и в этом смысле я сделал доклад Государю, но Государь надписал на докладе: «Поручить дело Архиепископу Евлогию». (Мне показали собственноручную резолюцию Государя, написанную синим карандашом.)

Стало жутко… Что мне делать в Галиции? Как в условиях войны церковными делами управлять? Все было до того неясно, до того неизвестно, что было трудно вообразить, как с такой задачей можно справиться. Я был как в тумане. Львов уже взяли. Генерал–губернатором оккупированных областей назначили графа Георгия Бобринского. Это был великосветский генерал, состоявший при Военном Министре, из тех «паркетных» генералов, которые официально представляли свое ведомство, когда это требовал церемониал празднества или приема. Он был родственник графа Владимира Бобринского, бывшего депутата Государственной думы, стяжавшего себе известность как ревностный патриот–монархист, давно уже боровшийся за религиозную и национальную свободу русского галицкого народа. Кажется, при назначении Георгия Бобринского на пост генерал–губернатора главным образом руководились тем, что имя его однофамильца графа В.Бобринского было популярно в Галиции среди галичан–русофилов. Ни административным опытом, ни административными способностями граф Георгий Бобринский не отличался.

Почему выбор Государя остановился на мне? Это могло объясняться только следующим:

Галицийским делом я занимался давно, так же как и архиепископ Антоний, который, будучи архиепископом русской Церкви, был одновременно и Экзархом Вселенского Патриарха по делам Галиции. Галицийский вопрос я изучил еще во время пребывания в Холмщине. Мы с архиепископом Антонием вели небольшую пропаганду. Владыка Антоний в свою Житомирскую пастырскую школу охотно принимал галичан, подготовляя таким образом в Галиции православных миссионеров. Когда я был членом Думы, в Петербурге возникло «Русско–Галицийское общество», председателем которого был галичанин Вергун; там мы обсуждали вопросы о национальном и религиозном объединении галичан с русским народом.

Русофильское движение в Галиции и в Карпатской (Угорской) Руси имело свою историю. Оно развилось в противовес украинскому, созданному графом Голуховским в Австрии и стремившемуся оторвать Малороссию от России; им создано и самое название «Украина» и искусственно выработан особый «галицкий» язык, который представлял собою смесь речений малорусского с польским, т. е. искажение настоящего малорусского наречия. Перед войной видным деятелем, и даже вождем, украинского движения был галицкий униатский митрополит Андрей Шептицкий. Галицко–русские патриоты, известные под именем «москофилов», энергично боролись с этим течением, раскалывающим единство русского народа, всячески научно доказывая, что Галичина (они всегда говорили так вместо «Галиция») и в историческом и в этнографическом отношениях «единая, неделимая Русь», со всею Россиею разделенная лишь несчастными политическими обстоятельствами. «Москофилы» организовались в культурно–просветительных учреждениях, в историческом ставропигиальном Львовском Успенском Братстве, основанном еще в ХVII веке, и в Обществе Качковского; эти общества имели много своих членов среди галицкого униатского духовенства, из которого некоторые даже бежали в Россию, в Холмщину, продолжая свою работу. Их идеи охотно воспринимались народом, который, несмотря на двухвековое пребывание в унии, считал себя православным и, конечно, мечтал освободиться из–под чуждого австро–венгерского ига и соединиться со своей старой Матерью Россией. Насколько глубоко было в нем православное сознание, видно из следующего факта. Когда униатские епископы, желая резче отделить унию от православия, стали латинизировать униатский обряд, уничтожив иконостасы, чтобы сделать храмы более похожими на католические костелы, — народ резко запротестовал; когда с тою же целью митрополит Андрей Шептицкий распорядился на Великом Входе за Божественной Литургией вместо «вас всех православных христиан» произносить «правоверных христиан», — народ в знак протеста поворачивал спины и выходил из церкви.

В последние годы перед войной в Карпатской Руси и в Галиции стало пробуждаться стремление вернуться к вере своих отцов, т. е. к православию. Русское правительство и общество довольно равнодушно относилось к этому тяготению к России и к православию наших западных братьев.

В то время как при австрийском Генеральном Штабе, при участии митрополита Андрея Шептицкого, лихорадочно работали над отторжением Малороссии от России и созданием сепаратистического украинского движения, мы ничего не делали для поддержания галицко–русских деятелей; и только отдельные лица, во главе с графом Бобринским и его немногими единомышленниками, горячо взялись за эту работу, встречая ироническое и порою прямо враждебное к себе отношение в наших либеральных, не только общественных, но и правительственных кругах. Поэтому поневоле нам приходилось вести свою работу кустарно и даже до некоторой степени конспиративно.

Русофильское движение в Галиции и в Карпатской Руси выдвинуло несколько энергичных деятелей. Имело оно и своих подвижников.

Карпато–русский крестьянин Алексей Кабалюк — один из тех, которые всей душою стремились к возвращению в лоно Православной Церкви. Он побывал на Афоне, там принял православие, пришел оттуда ко мне в Холм, и я направил его в Яблочинский монастырь, где его постригли в монашество и где я рукоположил его в священный сан. Снабдив о.Алексея богослужебными книгами и церковной утварью, мы послали его на родину (в Угорскую Русь) в качестве миссионера православия; на его призыв стали откликаться его земляки; некоторых из них он присылал в Яблочинский монастырь, где они и приуготовлялись, по его примеру, к деятельности пионеров православия в Карпатской Руси. Иеромонах Стефан шутя называл их «камергерами», потому что они приехали в белом одеянии; это были кроткие, серьезные люди, красивой внешности; монахи из них вышли примерные. Прибыла к нам, с тою же миссионерской целью, и сестра о.Кабалюка. Мы ее отправили к матери Екатерине в Леснинский монастырь, где она приняла постриг и вернулась к себе на родину, намереваясь основать там женский монастырь. Карпатская Русь была плодоносной почвой для миссионерской работы, но работать было нелегко. Православных стали преследовать с большой жестокостью: о.Алексея Кабалюка и его сотрудников жандармы били, подвергали арестам; монахинь вогнали ранней весной, в марте, в озеро, где по пояс в воде они простояли несколько часов (почти все на всю жизнь остались калеками); наконец, о.Кабалюка и его последователей посадили в тюрьму, обвинив в государственной измене. Возник громкий Мармарош–Сигетский процесс (в 1910–1911гг.), который протекал в столь накаленной атмосфере, что граф В.Бобринский, выступавший как свидетель и защитник, едва унес оттуда ноги. Обвиняемые были осуждены и просидели в тюрьме в течение всей войны вплоть до 1917 года; вспыхнувшая в Австро–Венгрии революция вернула им свободу.

Я был в Житомире, когда неожиданно явился ко мне о.Алексей Кабалюк. Изможденный, измученный, с гноящейся раной во всю грудь… Оказалось, что, выпущенный из тюрьмы революционерами, он бросился на вокзал и забился в пустой вагон товарного поезда, уходившего на Украину. (В то время австрийцы собирали дань с самостийной Украины и направляли к нам пустые товарные поезда, которые возвращались в Галицию, нагруженные продуктами.) Где–то ночью, на остановке, удостоверившись, что австрийская граница уже позади, он выскочил и добрался до Житомира. Я послал его к доктору. Опасаясь встречи на Волыни с австрийцами, я отправил его в Киев, где его поместили для лечения в больницу Киево–Печерской Лавры.

По приезде в Петроград после переговоров с Саблером я получил аудиенцию у Государя.

– Ваше Величество, я приехал поблагодарить Вас за высокое доверие, но не могу скрыть своего смущения: я не подготовлен и не знаю, в чем будет состоять моя работа, — обратился я к Государю.

– Поддержите Православную Церковь… — сказал Государь.

– Генерал–губернатор мало сведущий в нашем деле и вообще в административных вопросах…

– Ничего, он будет советоваться с вами.

После аудиенции мне следовало заехать к Верховному Главнокомандующему Великому Князю Николаю Николаевичу. Я не заехал и за эту капитальную ошибку больно расплатился. Не заехал же я не потому, что его игнорировал, а потому, что военачальника в столь ответственное время, в разгар войны, отвлекать от дела своим визитом, мне казалось, я не должен. Психологически мои опасения обернулись обидой: назначили в завоеванную территорию управителя церковными делами, а он к завоевателю не явился…

До моего назначения в Галицию я видел Главнокомандующего лишь мельком и всего один раз, — когда во время моей поездки по епархии с иконой Почаевской Божией Матери благословлял войска. Помню, я прибыл в Ровно. Там, за городом, был военный стан — скопилось несколько полков, ожидая переброски на передовые позиции. Тут же находился и отряд Красного Креста во главе с Великой Княгиней Ольгой Александровной. Меня просили отслужить молебен. Во время богослужения появился впереди молящихся великан в кавалерийской куртке. Я узнал Верховного Главнокомандующего. После молебна Великая Княгиня Ольга Александровна и сестры подняли на руки икону, а я стоял рядом, благословляя молящихся и наделяя всех крестиками. К встрече с Великим Князем я не приготовился и дал ему тоже обыкновенный солдатский крестик. Он подошел к иконе первый, за ним, вереницей, генералы, офицеры и солдаты. Великая Княгиня бессменно часа два поддерживала икону. Потом я навестил ее тут же в Ровно, в лазарете. У нее была маленькая комната, по–походному обставленная: стол, стул, койка. Сама она ее и убирала. Местный предводитель дворянства хотел прислать горничную — она отказалась. Когда я приехал в лазарет, она меня угостила тем, чем сама в ту минуту располагала: остатком вчерашнего цыпленка и чаем.

Следующая моя встреча с Верховным Главнокомандующим была позже. О том, что к ней привело и при каких обстоятельствах я в Ставку приехал, теперь и расскажу.

Во время пребывания в Петербурге мой викарий, епископ Дионисий Кременецкий, известил меня из Почаевской Лавры о переходе одного пограничного галицийского прихода в православие. Он хотел привести новообращенных крестным ходом в Лавру и просил моего благословения. Я телеграфировал: «Бог благословит».

По возвращении на Волынь я на один день заехал в Житомир и поспешил в Почаев. Приближался праздник Почаевской Божией Матери (8 сентября), и мне хотелось к этому дню прибыть в Лавру для богослужения. Однако, как я ни торопился, приехал лишь в самый праздник, когда оканчивалась Литургия.

Не успел я войти в свой дом, смотрю — из Лаврского собора идет крестный ход с молодым священником во главе. Подошедший ко мне епископ Дионисий объяснил мне, что это уж второй приход, присоединившийся к православию. «А кто же священники?» — спросил я. «Приходы возглавили братья Борецкие, родом из крестьян воссоединившегося прихода…» — «А где же униатские священники?» — осведомился я. Сведений о них мне дать не могли. Эти священники–униаты были русофилы, лелеявшие мысль о соединении с Россией, а впоследствии, быть может, и с православием. В первом приходе был прекрасный престарелый священник. Братья Борецкие, грубые, неприятные люди, по–видимому, воспользовались моментом, чтобы, отстранив прежних батюшек, занять их место. «Первый блин–то наш комом…» — подумал я. Епископ Дионисий предложил мне посетить сейчас же эти приходы, «…но только надо жандармов с собою взять, потому что священники ключей от храма не дают, — надо будет их отобрать…». Смотрю, молоденький жандарм тут же неподалеку вертится. Меня все это очень покоробило. Присоединение к православию мне представлялось постепенным сознательным процессом, — не такими скоропалительными переходами, да еще с участием жандармов.

В села я все же поехал.

В первом селе меня встретил один из Борецких с крестом и коленопреклоненный народ с хлебом–солью; сельский староста обратился ко мне с речью, в которой выражал преданность своих односельчан «белому царю и православной вере…».«Русский дом большой, всем места хватит, всех с любовью примет Мать Россия…» — сказал я в ответ на это трогательное, искреннее изъявление народного чувства. Затем я направился в дом священника. О.Борецкий уже успел занять все помещение, оставив своему предшественнику, униату, лишь одну комнату. Отношение к нему у лиц, меня сопровождающих, было неприязненное. «Да вы его… вы его…» Я прошел в его комнату один. Священник встретил меня вежливо, но со слезами на глазах жаловался на наускиванье против него бывших его прихожан… Я извинился, старался его успокоить. Мне было его очень жаль. «Я бы и сам хотел в православие, — сказал он, — но нельзя же так… сразу, надо же подумать».

В другом селе — та же картина. Тут дома от священника не отняли, но все от него отшатнулись. Когда село меня встречало, он стоял в отдалении совсем один. Я с ним побеседовал и предложил приехать в Почаев переговорить со мною, как ему дальше быть.

Мои посещения приходов имели неприятные последствия. Старик священник (из первого села) поехал во Львов и стал рассказывать о «вопиющих притеснениях» и горько жаловался на меня. Поднялся шум, ропот, возмущение… Какие методы! Какое насилие! В результате — телеграмма от Великого Князя Николая Николаевича: «Предлагаю вам никаких насильственных мер не принимать». Такую же телеграмму одновременно я получил из Петрограда. Состояние мое было ужасное. Меня обвиняли в том, в чем я фактически был неповинен и с чем психологически был не солидарен… Я хотел бросить все — и уехать. Граф В.А.Бобринский и Д.Н.Чихачев, состоявшие на разных должностях при генерал–губернаторе, прослышали во Львове о моем состоянии и стали уговаривать меня намерения своего в исполнение не приводить. «Мы поедем в Ставку, мы все разъясним…» И верно, съездили и разъяснили. Великий Князь выразил желание, чтобы я приехал к нему для переговоров. Однако вызов в Ставку я получил позднее — в конце ноября.

Из Почаева в начале ноября я направился во Львов; дорогой заехал к Главнокомандующему Юго–Западным фронтом Иванову. Во время нашей беседы он неожиданно объявил мне: «Знаете, а Андрея–то мы убрали…» — «Какого Андрея?» — удивился я. «Шептицкого…» Митрополит Андрей Шептицкий был главой униатской церкви в Галиции. Когда Львов был взят, генерал Брусилов предупредил Шептицкого, что никто его не тронет, если он по отношению к русским властям будет держать себя корректно, в противном случае военное командование будет вынуждено принять против него меры. В первое же воскресенье, в присутствии военного губернатора С.В.Шереметева, Шептицкий произнес в соборе зажигательную проповедь: «Пришли варвары… посягатели на нашу культуру…» и т. д. Его арестовали. Об этом аресте Иванов мне теперь и сообщал. Впоследствии весь подиум этого ареста почему–то пал на меня — поползла клевета о моем участии в этом деле. Между тем, видит Бог, я никакого отношения к аресту Шептицкого не имел. Вообще клевета в те дни преследовала меня по пятам… Неприятность с униатскими священниками положила ей начало.

Во Львов я приехал вечером и остановился в «Русском доме». Австрийцы выстроили в свое время на Францисканской улице хорошенькую церковку для своих православных солдат–буковинцев, а при ней домик настоятеля. Когда Львов перешел в наши руки, домик отдали вновь назначенному в штат при Управлении генерал–губернатору протоиерею Туркевичу. У него я и остановился. «Вам надо сделать визит генерал–губернатору», — посоветовал мне о.Туркевич, когда мы сидели с ним за чаем. Дом генерал–губернатора был через улицу, и я у него побывал в тот же вечер. Я застал целое общество: множество генералов и других высших военных чинов. Графиня О.И.Бобринская любезно встретила меня. Разговор был общий и оживленный. Я посидел с полчаса и вернулся домой спать.

На другой день генерал–губернатор был у меня с ответным визитом, а потом я имел с ним встречу, и мы беседовали об общем положении. Из его слов я заключил, что мой приезд считают несвоевременным, а наше военное положение неустойчивым. Пребывание во Львове, даже недолгое, выяснило мне многое. Я убедился, что существуют два течения: 1) русская администрация во главе с генерал–губернатором графом Г.Бобринским, которая против поддержки православного движения в оккупированной Галиции; 2) «русская партия», возглавляемая графом Владимиром Бобринским, Чихачевым… подкрепляемая галицкими деятелями «москофилами», стоит за более активную, определенную, энергичную политику в этом деле. К этой группе тяготел и я, хоть и расходился с нею в тактических вопросах. Мои сторонники наседали на меня, настаивали на действиях быстрых и решительных, согласно пословице: «Куй железо, пока горячо». Директивам их я не следовал, ограничивался посещением некоторых приходов, которые добровольно присоединились к нашей Церкви, а также назначал в них православных священников, согласно настойчивым просьбам прихожан: «Дайте же настоящего русского священника, с бородой, надоели нам эти бритые униаты!» В этот приезд я назначил в один приход молодого священника В.Стысло, из галичан, окончившего Житомирскую семинарию.

Перед отъездом из Львова «русская партия» просила меня приехать к 6 декабря, ко дню именин Государя, чтобы пышным архиерейским служением в храме Успения при Ставропигиальном Братстве торжественно манифестировать присоединение Львова к России.

По возвращении в Почаев я получил извещение, что Верховный главнокомандующий меня примет в Ставке (26 ноября в Юрьев день).

Я прибыл в Барановичи. Великий Князь принял меня ласково и спокойно. За завтраком мы шутили, а потом беседовали у него в кабинете в присутствии его брата Великого Князя Петра Николаевича. Я извинился, что не заехал сразу после назначения, объяснил мотивы.

– Я не очень сочувствую созданию особого управления церковными делами в Галиции, — сказал Великий Князь Николай Николаевич. — Война — дело неверное: сегодня повернется так, завтра иначе.

Я понял, что он разделяет точку зрения протопресвитера Шавельского, которому не нравилось нарушение единства военного управления всей занятой войсками территории. Кроме военного духовенства, он не признавал другой церковной организации в пределах фронта и ближайшего тыла.

Я сказал князю, что меня его телеграмма смутила.

– Мне разъяснили, — заметил он.

– Но темное пятно клеветы на моей работе осталось, — продолжал я, — мне трудно работать с воодушевлением, когда на мне тяготеет обвинение в «огне и мече»…

Тут вмешался в наш разговор Великий Князь Петр Николаевич:

– Я хочу вам поставить церковно–канонический вопрос: имеет ли Синод право устраивать свое управление, пока территория еще не русская? Она ведь остается и сейчас территорией Вселенского Патриарха…

– По смыслу церковных законов, Церковь в своем управлении следует за государствами. Если территория уже управляется русскими гражданскими властями, то и Русская Церковь имеет право организовать свое управление. Я не настаиваю — я исполняю лишь волю Государя. Сейчас я еду в Петроград и сложу с облегчением возложенную на меня миссию. Во всяком случае, я не хочу, чтобы моя церковная деятельность в Галиции могла бы хоть в какой–либо мере мешать планам высшего военного командования, — ответил я.

– Да нет, нет… что вы… — заговорили Великие Князья.

На этом наша беседа кончилась.

Затем я имел встречу с Начальником Штаба генералом Янушкевичем и протопресвитером Г.Шавельским; мы обсуждали частные, детальные вопросы, связанные с моим управлением; тон их разговора со мною мне показался благожелательным.

Посетил я и военную церковь при Штабе во имя праведного Николая (Кочанова) Христа ради юродивого, патрона Главнокомандующего; там ежедневно совершалось богослужение, прекрасно пел небольшой хор из каких–то мобилизованных артистов. Из Ставки я проехал прямо в Петроград.

В ответ на мое заявление о намерении сдать мою галицийскую должность все в Петрограде замахали на меня руками: «Что вы, что вы, разве можно отказываться! Надо немедленно ехать! В Галиции развал, нужно все наладить, нужен глаз епископа» и т. д. Я сам знал, что там не все благополучно. Доказательством тому было уже много фактов, кое–чему я сам стал свидетелем. Приведу для примера хотя бы следующий характерный эпизод.

Приходят как–то раз в Почаев галицийские мужики и жалуются: «Австрийцы нас угнетали, но никогда не били, а ваш уездный начальник: ах, та–ак… — вот тебе за священника!»

Подобные случаи, к сожалению, во время оккупации бывали, В Галицию посылали не лучших чиновников, а сплавляли худших. В результате — пьянство, растраты, мордобой…

В Петрограде меня уговорили должность не сдавать, и я выехал прямым поездом во Львов с целым вагоном подарков для солдат, а также с грузом селедок, сухарей и проч. для разоренного войною галицкого населения в новых православных приходах.

Меня просили прибыть ко дню именин Государя, и я приехал незадолго до 6 декабря. Ни архиерейского облачения, ни диаконов, ни певчих у меня там не было, — и я дал знать в Почаевскую Лавру. Жду день, другой — никто не приезжает. Я запрашиваю телеграммой. В ответ: «Дорога забита воинскими поездами, пассажирам не пробиться».

Наступило 6 декабря. Владимир Бобринский был вне себя. «Пропустить праздник невозможно! Если так, — облачайтесь в униатское, отслужите хоть молебен и благословите войска», — уговаривал он меня.

И вот я в католической митре с ленточками, в красной мантии, с высоким посохом служу молебен. Хор — наши солдатики. Потом был парад войск. Народу собралось видимо–невидимо. Я разоблачился и тоже присутствовал на параде. Потом был торжественный завтрак у генерал–губернатора, на который прибыли генералы и другие высшие военные чины. Не успели мы выйти из–за стола, прибыли с моим облачением почаевцы: архимандрит–наместник, архидиакон, певчие. Задержали их в пути (как потом выяснилось) умышленно, чтобы они приехали, когда все уже будет кончено. Этот эпизод характерный: генерал–губернатор боялся раздражать местное население слишком яркими православно–русскими манифестациями, тогда как «русская партия» считала нужным устраивать такие демонстрации для подъема настроения галицкого русского народа.

Из создавшегося положения мы вышли хорошо. 7 декабря было воскресенье. Граф Владимир Бобринский мне предложил отслужить Литургию в самом большом, новом униатском храме, где церковные службы совершались по восточному обряду — с иконостасом и проч. Храм был переполнен. Начиналась неделя святых праотцев (за две недели до Рождества). В этот день читается Евангелие о созыве гостей на приуготовленную трапезу: «Грядите, все готово…» Я применил эти слова к России. «Москофилы» были в восторге от патриотического энтузиазма, охватившего толпу после моей проповеди. Генерал–губернатор смущенно крутил ус: не очень ли громко мы заявляем австрийцам о нашем присутствии?.. Сторонники мои взяли с меня обещание вновь приехать на торжественное освящение воды, на праздник Богоявления (Иордань), и потом во Львове остаться.

Я вернулся через Почаев в Житомир. Надо было посмотреть, что делается в епархии, в консистории. В мое отсутствие порядки могли порасшататься, требовался мой глаз.

Здесь я провел святки. Перед Крещением пришла телеграмма от моих единомышленников из Львова с просьбой прибыть на водосвятие. Одновременно я получил письмо от генерал–губернатора графа Бобринского, просьбу их отклонявшее: повторное манифестирование патриотических настроений может произвести дурное впечатление, достаточно было именин Государя… Я решил отсрочить поездку до половины января. Из Львова посыпались на меня упреки: «Вы проваливаете все дело… мы на вас рассчитывали…» Я очутился между двух огней.

Я приехал во Львов около 15 января и остановился опять у протоиерея о.В.Туркевича. Его квартира представляла проходной двор: двери целый день не закрывались, в комнатах с утра до ночи была толчея — приезжие священники, военные, мужики с запросами, с требованиями… «Дайте православного священника! довольно нам бритых! Мы хотим — наших! С волосами, с бородой…» — сколько раз приходилось выслушивать подобные заявления.

Стали мы с генерал–губернатором вырабатывать условия, какими следовало руководствоваться при назначении священников в присоединившиеся приходы. Было решено удовлетворять просьбы при наличии 75 процентов присоединившихся. Но тут возник вопрос: как в военное время процентное отношение устанавливать? Генерал–губернатор заявил, что этим будет ведать специальная комиссия из его чиновников — уездных начальников и др. Лишь по получении удостоверения от комиссии церковное управление может посылать в села священников, а если разрешения не последует, приходы должны оставаться униатскими. Распоряжению генерал–губернатора я подчинился.

Вот как комиссия принялась за дело.

В село выезжали власти в сопровождении жандармов и приступали к баллотировке. Населению раздавали горошинки, которые должны были играть роль баллотировочных записок. Тотчас же возникали недоразумения. Бабы горошинки теряли, в ожидании своей очереди их сгрызали; случалось, что самый факт баллотировки горохом вызывал протест: «Как можно на горохе мою веру ставить!», «Мы хотим «батюшку», а они с горохом пристают…». И некоторые недовольные и оскорбленные этой административной проц